батя

(no subject)

СИЛЫ ЗЕМНЫЕ И НЕБЕСНЫЕ

Горох каждый год рос на участке, одна или две грядки. Он мне так нравился, что сил не хватало дождаться, когда горошины станут крупными.

И я проверял с утра стручки, раскрывал их, вынимал или проводил партитурой вниз и одним движением нижних зубов сметал крохотные горошинки на пробу.

И никогда горох не дозревал до полной спелости.

И ещё ни разу его не было вдоволь.

Бобы мне тоже нравились, у них были мохнатые стручки, как рукоятки, и горошины были вытянутые, приплюснутые и выгнутые. Но вкус бобов был нагловат, как приезжий.

А горох был свой и его можно было есть, казалось, вечно.

Ещё и сам стручок был сладок, и съедалось вообще всё живое - кроме плёночки внутри и жилок по краю.



Стал приезжать на дачи отец сестёр Маркиных, наших ровесниц - Ленки и Гали. Они были чёрненькие и миловидные, как цыганки.

И отец был крупный, чернявый как артист, с синеватой щетиной, в майке и с шерстью на спортивной груди. Наши родители были старше, фронтовики в основном - а этот выглядел и вёл себя моложавей.

И он в свободное время стал опекать нас, уличных мальчишек и девчонок - интересоваться нашей жизнью и вовлекать во что-то общее.

У него был мотоцикл «макака», он разрешал его трогать и нюхать, как он пахнет бензином и маслом, слушать, как он тарахтит на месте и выстреливает клубки дыма, смотреть, как мотоцикл серебристо блестит там, где никелировано, и чернеет и зеленеет там, где окрашено. 
И - катал нас по очереди, сажал на заднее сиденье и впереди на бак - и возил по пыльной улице, каждого по разу, никого не забывал.



Кажется, это был интеллигентный человек, из надёжного вещества, внушал доверие нашим родителям и детям, главное. На одну «макаку» сердце ребёнка не купить.

И однажды собрал всех нас, мелких, отпросил у родителей и повёл в дневной поход - к деревне Субботино.

Было нам от шести до восьми лет, оделись поплотней от комаров, снизу сапожки или кеды, сверху панамки - потянулись вереницей к Субботину.

Расстояние в одну сторону составляло шесть километров, настоящей дороги не было, только тропинки грибников и просека с линией электропередачи.

Мы и шли то по самой просеке, то вдоль её, подбирая по пути грибы и ягоды.


И вышли наконец на опушку, и увидели вдалеке крыши деревни Субботино, а прямо перед нами расстилалось гороховое поле - бескрайнее.

То есть - дух замер. 

Нашлось Эльдорадо, сбылась мечта…



Колхозы сеяли горох и кукурузу на корм и силос, считали урожай тоннами, двенадцать детей нащипать ущерб были не в силах, и мы все вместе и каждый в отдельности стали пастись.

Уже было не до того, чтобы и кожуру есть, да она была уже и не сладкая - горох был зрелый целиком - и ели тут же, переваливаясь на корточках, и набирали по карманам, по панамкам, а потом за пазухи.

Встали - у каждого рубашка или майка впереди мешком, у кого резинка слабая - в трусы горох просыпается, смешно.

Надо же - на свете гороху и вдоволь бывает, слёз вселенной в лопатках…



…Ленка Маркина мне нравилась, нам было по шесть лет, как выразить чувства - неизвестно. И я даже ещё не понимал, что я чувствую, что-то вскипало внутри - и чувства выразились самым непостижимым образом.

Мы играли в прятки в кустах малины и Ленка стала пробираться мимо того места, где я спрятался - чтобы добежать до условленного столбика и тронуть его раньше, чем тот, кто водил.

И я от любви подставил Ленке рукой подножку, чтобы она упала.

И она упала и оцарапала коленку.

И тогда я в ужасе от самого себя и от того, что я совершил, забыв про игру, убежал к себе на участок и спрятался в канаве, чтобы силы земли и небес не смогли меня найти.

Но они меня нашли.
Сначала силы земли, а потом небесные силы.



20.4.21

батя

(no subject)

***

Укололся звездой среди белого дня,
Дотянулся серебряный лучик
Сквозь глубокий колодец до самого дна,

До источников жизни дремучих.

Чуть ужалил в плечо неземной мотылёк
И привил от невидимой смерти,
И по светлым ручьям звёздный ветер повлёк
Драгоценную капельку тверди.

Сквозь потоки листвы озабоченных лиц,
Сквозь мечты, предсказанья, вопросы

Луч звезды пролетает как маленький принц,

Три шипа голубых есть у розы.

20.4.21
батя

(no subject)

ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ

Мишка все уши прожужжал - «малосол, малосол…»

Все разговоры о Заполярье всё равно заканчивались рассказом про заполярных рыб с именами, которые я слышал впервые - щёкурь, муксун, сырок… Одна нельма была смутно известна по названию.

И песней в прозе, как их следует готовить за полчаса, и что при этом чувствуешь, и чем можно заняться в эти минуты, пока малосол доходит…



Кругом лежала Москва, наступили восьмидесятые, Мишка собирал материал для диссертации и каждый год уезжал на несколько месяцев на Ямал.

Судя по рассказам, советская власть там распространялась спустя рукава, без огонька, жили ненцы, паслись олени, год делился на день и ночь, если выйти на берег моря и посмотреть в сторону полюса - то ближайшие люди в той стороне водятся на другом континенте.

И всё и всех я воображаемо там уже знал, Шуру Эрвье, Сергеича, интеллигентного бича Кожанова, ипохондрика Михалыча. Живо представлял жилые балки’, вахтовки, вездеходы, тундру, северное сияние, бакланов, чаек, которых на севере звали «халеями», канистры с брагой, и людей.

Мерзлотоведы и нефтяники в устах Миши были великанами, полярными медведями разного цвета - Эрвье был чёрен, а Сергеич рыж.

А ненцы все были небольшие и невинные как дети, и всех звали «Юро’к», уменьшительное от Юра.

Была строганина, было быстрое блюдо из рыбы «пятиминутка» - но Мишкино сердце было отдано малосолу.
Рассказывал он так же выпукло, выразительно и неотразимо - как и писал стихи и песни. Помогая бровями, усами, глазами и пальцами, складывая их в разные фигуры, то есть - всем собою описывал внешний вид, вкус и запах.

И заклинал меня ни в коем случае не делать малосол из рыбок средней полосы! Потому что вахтовики возвращаются домой, делают из местной рыбки малосол, как на севере - а в средней полосе рыба не может быть чистой, её можно только долго варить и жарить - и потом заболевают описторхозом, и бывают трагические случаи.

Чистая только заполярная рыба! - только там, где вечная мерзлота! - заклинал меня Мишка, мерзлотовед.

Конечно, я обещал никогда не делать малосол из рыбок в средней полосе, впрочем, я и никаких не делал, но уж брякнул на всякий случай…

…В 1988-м году, уже в новую эпоху, прилетели на вертолёте в Газ-сале и Тазовский. Концерты, буровики, ненцы…

Мостовые деревянные, как в песне, комары летают против порыва ветра - я дунул на одного дымом, чтобы отстал, комар прямо против струи дыма полетел ко мне в рот, не попал - и там, где заканчивается тундра - сразу начинается море. На Чёрном море, на Балтике, всюду есть полоса прибоя, песок и камешки - а здесь зелёный ягель и травки до горизонта во все стороны, а потом сразу море встык, без паузы.

И солнце не заходит никогда.

Пришли в деревянный дом культуры, разговариваем в кабинете с директрисой о планах - Мишка, Смогул, Капгер, Зубрилин, я - пришёл парень, то ли киномеханик, то ли звуковик, то ли вообще один за всех - и молча стал разделывать свежую рыбину на столе в углу, нельму.

Все директрису слушают, а я на рыбу уставился.

Мужчина сделал надрез, развернул как книгу, облил уксусом, обсыпал крупной солью и перцем, кольцами репчатого лука и - тут Мишка тихо толкнул меня в бок и показал глазами на последовательность - и накрыл крышкой и придавил чугунным утюгом.

И вышел.



Зубрилин обсудил - где, что, в какое время, какой регламент, в зале четыре микрофона и свет, на буровых и у ненцев по-походному - мы с Мишкой следили за стрелкой часов - через тридцать минут вернулся киномеханик-рыболов, снял груз, выдал вилки с тарелками и позвал скупыми словами попробовать малосол.



…Да, это был он - вкус и запах, вид и скользкая мякоть, чуть шершавая на ощупь шкурка - простого и чистого мира, где всё разделено надвое без сумерек.

Зима - лето, день - ночь, чёрное звёздное небо - белоснежная равнина, зелёная тундра - синее полярное небо, трава - море, свежая рыба и соль.

Почти уже космос - но ещё земля, самый ей северный край.

И - вкус ледовитого, почти уже несолёного, малосольного океана.



И впервые увидел вселенную взглядом друга, и своими - и мишкиными молодыми глазами

19.4.21
батя

(no subject)

22E317C8-C5C0-44F0-9D4B-6D5EFDDF4709.jpeg

Девочка между игрой в прятки и изучением магнитов нарисовала ещё раз мою семью, теперь между мной и женой стоит столик.

Получился он так.

Она нарисовала сначала тётю, а потом рядом мои ноги. А потом посмотрела и сказала самой себе - что-то ноги широковато стоят...
И пририсовала к ним как к столику три стаканчика, а меня заново поставила рядом.
Такие бывают композиционные решения у художников - а художественные критики дают им далеко идущие истолкования.
батя

(no subject)

МАКАРОНЫ



Ещё никто и не брился, ребята вытянулись мгновенно и переросли наконец одноклассниц, и все временно стали вытянутые и худые, даже те, кто раньше и потом был шариком или кубиком.

Июль семьдесят второго был жарок, скоро начнутся торфяные пожары, Валерий Никитич - учитель физкультуры - повёз нас в спортивно-трудовой лагерь на берегу речки Рузы.

Это было добровольное дело, поехали не все, но почти все.
Ночевали в палатках, выводили нас на колхозные работы - сурепку полоть, и почти каждый день в футбол играли с теми, кого Валера мог найти в округе. С деревенскими, с пионерами в пионерских лагерях, с такими же дикарями из палаток с берега реки.



Всем было по шестнадцать лет, все делали одновременно первый шаг наобум во взрослую жизнь и никак и нигде не могли опустить ногу - и так и летели в воздухе от избытка сил и романтизма.

За месяц я не спал восемнадцать ночей - и на спортивных и трудовых успехах это не отражалось. Ночами ходили в деревню на танцы, деревенские для нас специально открывали клуб, зевая, и сами уходили спать до рассвета.

А мы на рассвете, как ни в чём не бывало, шли на утреннюю зарядку.

Или мы зажигали костёр подальше от палаточного лагеря, я играл на гитаре, напевали песенки и курили, глядя в огонь или на звёзды. Курили почти все, не выпили за месяц ни разу.

Выпить было - не валентно, наверное. Не шло пока к тому, кем и чем мы себя чувствовали.



Плавать я умел, как никогда позже. Уже пересекал Дон к изумлению отца. В Рузе нельзя было заплывать за метку, а я переныривал, забывшись, до другого берега.

Валера наконец в наказание дал мне наряд вне очереди, тарелки мыть. И перед строем сказал - я знаю, что Анпилов вплавь перевезёт через реку и меня на плечах - но не все из нас способны так плавать, и поэтому Анпилов будет наказан за дурной пример, который подаёт.

И все понимали, что Валера так меня похвалил за спортивные успехи, сослав на кухню.



Обыграли мы в футбол всех, кто соглашался с нами играть. И команда была сыгранная, и техника на высоте, и мотивация высокая. Девочки болели за нас.

А Славка, Серёга и я - играли лично для Маринки.

И влюблённостью было пронизано всё вокруг и внутри. И росяная дымка на рассвете, и жёлтая сурепка в поле, и песни, и Валера с белесыми ресницами - всё было чисто до звона в голове, до бессмысленных звонков колокольчиков.



Проиграли мы единственный раз. Валера нашёл нам соперника - пионервожатых, студентов института физкультуры.

Мы-то были акселераты, вытянувшиеся недавно, с длинными руками и ногами, еще с узковатыми плечами и ветром внутри.

А те - двадцатилетние - уже чуть заматерели, грудь раздалась и к цели бежали прямым путём, как бычки, почуяв запах молодых коровок.

И они нас просто растоптали, техника и игра в пас не пригодились - мы разлетались вправо-влево от соприкосновения плечом.

В конце-то концов и мы бы приспособились к взрослому стилю - как советские хоккеисты к канадцам - и стали бы выигрывать - но второго шанса Валера нам не дал.
Это был неплохой урок, нельзя было всегда побеждать, большая жизнь поддаваться и подаваться перед нами будет не всегда.

Проходим мимо кухни - Серёга макаронины продувает.

Ты чего делаешь? - спрашиваю.

Вот, готовлю продукт к варке, Валера сказал, что каждую макаронину надо сначала продуть!

Макароны были длинные, круглые, с дыркой в середине.

Потом их мешали с тушёнкой и получали «макароны по флотски», мне очень нравилось, просто и эффектно.

…А-а-а… Ну, продолжай, продолжай, коли так… - и пошли окунуться в реке перед обедом.



Какой-то ветер неземной продувал нас тогда - как эти макароны. Играл на нас - словно на поперечной флейте Пана, на эоловой арфе подростков…

19.4.21



батя

(no subject)

МАГНИТЫ

Спрятаться в квартире невозможно.

Тому, кто ростом свыше двадцати сантиметров - податься некуда.

Но в прятки не играть немыслимо, и пришлось от себя отвлекать внимание, накрывать себя банным полотенцем в углу, изображая холм сложенного для стирки белья. Или сливаться с шубой в шкафу.

Девочка острым глазом находила меня мгновенно, один раз я просто вышел из дома на лестничную площадку - нашли и там, за шваброй.

На моё спасение появились невесть откуда четыре небольших магнита, и удалось переключить внимание.

До этого девочка мало обращала на них внимания, они прилипали или отлипали друг от друга.

Ну, пригляделся, как они себя ведут - и нашлось много новейших комбинаций. Один прилипал к другому, и тот отталкивал следующий, а тот опять отталкивал следующего, а тот опять хотел прилипнуть к первому.

И всё это стало скользить по столу как канадские хоккеисты, время от времени падая на пол.

Потом стали экспериментировать, как магниты ведут себя на расстоянии, на каком.

Клали магнит на тыльную сторону ладони, а другой прилипал снизу к линии жизни.

Потом ухо брали в зажим.

Одежду снаружи и внутри, домашние тапочки.

От толстой доски стола тот, который был внизу, отваливался, а от стула - нет.

Облепляли магнитами стакан, чашку, лепестки розы и тюльпана, стебель тюльпана сгибался от мелкой тяжести, а розе было всё равно, как сухой и опытной балерине, носок держит.
И, в общем, всё, что попалось на глаза - было проверено магнитами.



К сожалению, потом опять шуба встретилась - и магниты были временно забыты, снова в шкаф полез.



18.4.21

батя

(no subject)

ГРАНАТ

Приняли присягу на снежном плацу, прибывшие родственники наблюдали с края асфальтового поля, переминаясь.

Потом прошли показательным строем мимо флага - и бойцов распустили по родным, обняться, перемолвиться, принять домашнее продовольствие.



Я неплохо и тот день помню, сорок два года назад - но ещё лучше вспоминаю день, когда уже мой сын присягу принимал и мы впервые увиделись после «карантина» - как назывался курс молодого бойца.

Только сын летом маршировал, и форма другая.



Как-то наговорились с отцом, сестрой и с моей крёстной. В комнате на КПП, или в клубе, где зал отдали для свиданий.
Что-то сразу съел, пока общались, остальное с собой взял в авоське.

Дали команду закругляться - обнялись, помахал я рукой автобусу - и пошёл в казарму с авоськой.



Сыпал небольшой снежок, смеркалось.

Родные могли приехать к тем, кто был призван из Москвы и ближних областей.

И к молодым солдатам нашего призыва из Средней Азии, с Кавказа, из Прибалтики - конечно, никто не приехал.


И недалеко от казармы черноглазый боец окликнул. Маленький, по-русски разговаривал с трудом и служба в начале давалась трудно.

Всем нам трудно служба в начале давалась - а эти к теплу привыкли, недавно из школы, с техникой не знакомы, а ещё и с языком проблемы.

И не приехал к ним на присягу никто. Далеко и дорого.



И парнишка просто спросил - не дам ли я ему гранат?

Такие - говорит - у нас дома растут.

Гранат на самом верху в авоське лежал, сестра на рынке, наверное, купила.

А я даже не знал тогда, на каких деревьях или кустах растут гранаты, нигде они не росли, где я бывал, почти нигде ещё не бывал. Гранаты есть я не любил, потому что пока не умел. Пыхтя, расколупывал дырку с боку, выколупывал коротким ногтём ягодку, клал на зуб, и каждое зёрнышко выплёвывал в кулак.

Соку доставалось капля, трудов было море, зато весь забрызган всегда с ног до головы. В Москве ещё и стены на кухне всегда в маленьких бордовых брызгах, отмывать потом.
То есть гранат был тогда мне - мучением.

И маленький солдат с Кавказа оказался моим спасителем, гранат я ему отдал без сожалений.

Он заметил, что у меня радость облегчения в лице промелькнула.

А я заметил, как он был рад, до последнего мгновения поверить не мог - что получится.

Он-то, конечно, его и разламывать умел, и есть правильно, привык дома.

И вообще - здесь, на снежном севере, впервые за несколько месяцев - запах и вкус родного дома почувствовать - это дорого стоит.

В армии - это самое драгоценное, драгоценнее письма с родины.

Больше сорока лет прошло, должно было забыться - а вот не забылось.

И я бы этот случай на чёрный день поберёг, а не рассказ бы написал - как старуха свою луковку.

Но это не «луковка».

В счёт идёт то, что отдаёшь с трудом, что самому желанно.

А то, что желанно другому, а самому не нужно - в счёт не идёт.
Просто складно вышло, что Бог нас друг другу навстречу послал.

17.4.21

батя

(no subject)

***



Пытают опять - вы, стихи, за кого?
За красных, за белых, зелёных,

За тополь под окнами - да, за него,

За мглу на ресницах солёных,

За дождь, что летит, подоконник кропя,

За Соню и небо в алмазах,

Слезинку ребёнка и да, за тебя,

Несчастный Иван Карамазов,

За чудо прощения, песню в степи
Кандальную - каждая строчка
И буква беззвучно кричит «не убий»

С распятого взглядом листочка.

16.4.21
батя

(no subject)

ЛИМОННАЯ МЯТА

Возникла она на даче - когда отец стал пенсионером.

Раньше я и названия не слышал - мелисса, лимонная мята.

Мне даже так показалось - что никто её не сажал и самозародилась она по естественному ходу вещей. Отец стал пенсионером, стал месяцами жить за городом - и лимонная мята по избирательному сродству тоже подселилась рядом. Чтоб быть всегда под рукой.



Когда-то у отца было прозвище на студии Союзмультфильм - «ходячий бром». Произошло такое прозвище от того, что отец много лет не выходил из себя, не повышал голос, не бегал, а передвигался неторопливо, думал перед тем, как что-то сказать, и обращал внимание на окружающих людей, чувствовал их состояние и проблемы.

Рядом с отцом сердцебиение выравнивалось и даже могло клонить в сон.



Отцу тридцать восемь лет, надо высыпаться перед работой, а младенец громко плачет ночи напролёт. Отцу это не мешало, он и на фронте засыпал.

И мама наконец толкает его - Митя, сделай что-нибудь, у меня сил больше нет.

И отец клал спящую ладонь мне на живот - и я умолкал до следующего вечера.



Так было не всегда, но лет семьдесят спокойствие продолжалось.



И постепенно папа стал добавлять мелиссу в то, что готовил.

Вечером чай пили только с лимонной мятой, он заваривал её в отдельный чайник поменьше, и, кто хотел, доливал по своему вкусу в свою чашку, разбавляя чёрный. Или вообще чистую мяту пили.

И в переводного дурачка потом играли перед сном.

Время от времени отец и Галочка забывали, кто под кого зашёл и отбивали свои же карты.



В варенье стал потихоньку подкладывать, каждый раз экспериментально - что куда идёт по вкусу, а если идёт - сколько именно.

Водку настаивал и на лимонной мяте. Не только на смородине, кориандре и чесноке. И рюмочка пахла - вечерним полевым покоем.

И кое-куда и во вторые блюда - к рыбе или курице…



На зиму сушил листы, хранил в стеклянных банках.

А летом - пойдёшь в сумерках за листочками мяты, если отец попросит - а он всегда попросит - и находишь по запаху, вслепую.

То есть вечером сад разговаривал голосом отца.

Я теперь только понимаю - что отец так оказывал влияние на жизнь. Вместо слов и примеров - для того, чтобы другому в себя прийти, не слова и активность нужны - необходим запах, дух покоя, спящая ладонь, уложенная на больное место, выравнивающая сердцебиение…



У соседей внучок не засыпал, слышно даже у нас было - пищит. Сын моей ровесницы, детской подружки.

И бабушка пожаловалась отцу - плачет и плачет, не угомонить ничем.

Папа помолчал, прикинул, что ладонь на вечер, пожалуй, не одолжить - и посоветовал вот что - сейчас я тебе нарву мелиссы, ты завари её и влей в корытце, где перед сном Витю купаете, может помочь…

И - помог совет. Витя стал засыпать уже в корытце, его вытирали уже спящего.

И Татьяна Александровна изумлённо нарадоваться не могла.



И даже теперь, когда сидим в сумерках на крыльце или в беседке, и из травы, обсыпанной росой, долетает запах лимонной мяты - я слышу, что это отец говорит, каждый раз узнаю его голос.

И, в сущности, понимаю всё…

15.4.21