November 15th, 2020

батя

(no subject)

ЗАПОЗДАЛОЕ ИЗУМЛЁННОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

Писалась свободная проза под названием «Куст». Началась она в феврале, до начала карантина, и автор предполагал, что точка будет поставлена не позже мая-июня, до сельскохозяйственных работ в деревне. Был и общий замысел, и смутно виден был предполагаемый объём.
Потом карантин продолжился, потом ещё раз продолжился, и ещё раз…
И в «Куст» пошло всё. И всё, что происходит в прямом эфире жизни, и то, что вспоминается за шестьдесят её лет, и читаемые книги, и кино, и выставки, и полевые труды - всё потекло.
А «куст» так и устроен - как ветки с ягодами и звёздное небо - вся жизнь, всё мироздание видно и последовательно, и одновременно. Общей и частной картиной в становлении, живым глобусом.

И прискакал пудель из восьмидесятых, Чуня, он же Тотошка.
Он должен был занять свою небольшую ветку, чтобы светиться рядом со всеми - ягодой чёрной смородины или звездой, каким-нибудь «чёрным карликом».
И не тут-то было.
Чуня влез в дверную щель времён - и мгновенно расположился хозяином в пространстве, в ХХI веке, стал требовать сосредоточенного внимания, дрессировки, прогулок, раздражения и любви. И втащил с собой всё, что успел собрать в кучку.
У пуделя был пастуший инстинкт - ему было невыносимо чувствовать, что люди расходятся в разные стороны, идут каждый по своим делам. В поле и в лесу он окружал всех нас лаем со всех сторон и даже подталкивал лапами друг к другу. Противиться Чуне было невозможно.
Первая жена не могла со мной развестись до тех пор - пока не отдала Чуню постороннему старичку, хорошему - как она поклялась - человеку. Вернулся я с гастролей - дома пусто, миски и половика нет.

Сопротивление бесполезно, у автора бывал подобный опыт. Если на память пришли Мирра Абрамовна, дядя Федя, дядя Альберто или Тотошка - надо капитулировать, надо всё остальное бросить, забыть себя и прежние планы - и записывать под диктовку то, что они, или их жизнелюбивый воинственный дух продиктует.

Так что «Куст» временно побоку - плывём с Чунькой на борту - в Индию открывать Америку.
батя

(no subject)

АНТИЧНОСТЬ

Летними вечерами иногда принимали гостей, сами ходили в гости, и собака всегда при себе.
Оставить её одну было невозможно, да и не хотелось.
Чуня на людях вёл себя сравнительно пристойно, мужики ему казались - глядя с пола - огромными и бездонными.
Было нам от двадцати до тридцати - и на аппетит жалоб в те годы не поступало.

Окна на дачах тёплыми вечерами были распахнуты, от комаров защищались марлевыми сетками или тюлем, пахло цветами и лесом, дымком.
Эти наши дачи - были обителью свободы в середине 80-х. Всё, что было вне - оставлялось за порогом электрички. А здесь - занимали нас песни, стихотворения, дружба, шутки, анекдоты, лирика и эпос. И - гостеприимство.
На утреннюю голову разговаривали и молчали о вере, разделении и единстве церквей.
А вечерами - смеялись, пели, произносили тосты.

И Чунька блаженствовал. Ему доставались кусочки от всех, время от времени и по очереди. Он - пока закусывали - трепетал, глядя в рот кому-нибудь - и никогда не был разочарован.
А если пели песни - то ложился головой на лапы, моргал и - порой подтягивал припев.

Саша запёк курицу, мне досталась ножка с хвостиком. Зажаренный куриный хвостик назывался - «архиереев нос», очень похоже.
С недавних пор я по доброй воле стал отказываться от ножки и хвостика - с тех пор, как женился - отдавал Оле то, что мне казалось самым желанным.
Но порой чудом и мне перепадало по старой памяти.

…Вероятно, накатило словесное вдохновение, и никак не удавалось закончить речь. Всё время казалось, что самое лучшее ещё не сказано - и надо было слово за слово добраться до вершины, до самого общего обобщения.
И вокруг себя я мало что замечал, почти ничего. Плавно поводил параллельно полу куриной ножкой - и никак не мог ни закончить, ни откусить, и ребята вокруг все замерли с налитыми рюмками - и давно не могли дождаться, когда же закончится тост.
Потому что глядели мимо меня, и я считал, что вот сейчас скажу то, что соберёт общее внимание, пронзит сердца.
И - достиг-таки наконец я какой-то искомой вершинки, произнёс завершающее тихое слово, слез с трибуны и потянулся чокаться…
…И почувствовал - что куриная нога из пальцев исчезла.

…Друзья, перебивая друг друга, рассказывали - что как только я стал помахивать курицей в восьмидесяти сантиметрах от пола - Чуня напрягся, встал под куриной траекторией и стал мучительно провожать её глазами и внюхиваться.
Прямо буквально в сантиметре мимо носа носят чачу, мимо рота алычу.
Ему было страшно, одновременно текли слёзы от ужаса, внушаемого будущим преступлением, и слюни от вожделения, он и дрожал, и горбился, и вытягивался, топчась передними лапами на месте. И пару раз даже лизнул на лету хвостик.
И ребята не в силах были следовать мыслью за течением моего тоста, за восхождением к высотам - они не могли оторваться от переживаний Чуньки, он был главный, настоящая жизнь происходила там, в полуметре от пола, античная схватка долга и желания.
Тост закончился, куриная нога замерла перед чёрным носом, Чуня закрыл глаза и обречённо взял из моей ладони запретный плод…

…Саша потом ещё на сладкое испёк оладьи к чаю.
На следующий день те же мои закадычные друзья - а именно Захар - рассказывают:

«Вы попрощались, вышли с Чунькой - а окна открыты. И слышим из темноты, что ты говоришь, проходя мимо - а почему, Оля, ты никогда нам не делаешь оладушек? И слышим, Оля тебе отвечает - Андрюша, ну сколько можно есть?..»