June 18th, 2021

батя

(no subject)

ОСТАТКИ СЛАДКИ

Ребёнок маленький, учится сидеть правильно за столом, действовать ложкой, вилкой и ножом так, как принято.
Не чавкать, жевать, закрыв рот, когда я ем, я глух и нем - и не вылизывать языком тарелку с остатками грибного соуса или последние лужицы растаявшего мороженого.
Много ежедневного труда вкладывают родные, часы и дни нудных и шутливых замечаний задерживаются в памяти растущего человека - и вот он уже всё умеет делать так, как следует, становится сравнительно взрослым и начинает жить своей отдельной жизнью.
За общим столом его редко видно.

И тогда наступает время свободы. Без ребёнка, наедине с собой, самые близкие, конечно, не идут вразнос - но одну запретную вещь, о которой мечтали десятилетия, потраченные на воспитание - переглянувшись, возвращают себе в полном объёме.
А именно - вылизать языком тарелку.
При гостях это всё равно нельзя, это неприлично в публичном месте и абсолютно запрещено в присутствии своих и чужих детей.
Но наедине друг с другом в четырёх стенах муж и жена - делают то самое, что им запрещали собственные родители, и то, что они сами потом запрещали своим детям.
Добирают «остатки сладки» после второго не кусочком хлеба, а языком - потому что кусочек хлеба уже в рот не лезет.
А последнии лужицы мороженого иначе и не подобрать с тарелки, не пальцем же.

То есть - по неписаной конвенции взрослые и дети друг при друге воздерживаются от бескультурных, но таких желанных действий в некоторых узких областях.
А врозь - расстёгивают верхнюю пуговку и выдыхают.
Кажется, это касается небольших, малозаметных послаблений себе - типа наконец-то выйти к завтраку в пижаме, зевать, не прикрывая рот ладонью, или гулять по дому нечёсанной, тарелка - только пример.

Первые книги писались так, словно старшие и маленькие их не прочтут, а прочтёт только свой круг - и наконец-то можно на воле матернуться, выпить, запалить косячок и по клубничной части себя не ограничивать.
Это оказалось иллюзией, всё прочли и старые и малые - но читальный зал  оказался ещё обширнее - читает и тот мальчик, которым сам когда-то был.
И читают в небесах.
А книги не горят, а мысли, желания, сцены, нарисованные в уме, и чувства - никогда не остаются наедине с самими собой.

Говорят, что «детская литература» - позднее изобретение, с приседанием перед воображаемым ребёнком.
А я теперь думаю, что «взрослая литература» - позднее изобретение, это воображаемые четыре стены, из которых воображаемо вышли дети и их дедушки и бабушки - дети и родители самого автора. И Бог воображаемо отвернулся.
И не столько даже думаю - сколько чувствую.
Сколько сами рассказы и стихи это чувствуют.
Это становится заметнее и заметнее, чем ближе к сегодняшнему дню, тем более - в повести об отце и в прозе о Егорове, о которых я знаю больше, чем захотел написать.
В том числе потому - что я чувствовал, что они это читают через плечо.
И в этих «Рассказах о вещах обыкновенных», которые пишутся несколько последних месяцев, интуиция толкнула на решительный отказ рассказывать о мире алкоголя, табака и острой экзотики - а в мире алкоголя автор вообще действительный член всемирной академии - потому что тот мальчик, которым автор был когда-то, его не поймёт, не сможет разделить трапезу и чтение.
И дети, и вообще детство останется за порогом.
И мама останется за порогом.
И ангел-хранитель.

Всё равно не стоит вылизывать тарелку - ребёнок никуда не вышел и всё, что ты совершаешь, видит твоими собственными глазами.

18.6.21