Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

батя

(no subject)

ТРОИЦА

Сидят на приступочке трое детей,
Чуть-чуть в стороне от поющих людей,
Устали от праздничной службы,
И стоя топтаться нет нужды.

У них за спиною открытый алтарь,
Густые цветы, золотой инвентарь,
А дети как тёплые свечи
Клонятся друг другу на плечи.

Кругом голоса и молитвенный труд,
Сидят малыши и причастие ждут,
Притихли в дремоте укромной
Без рамы живою иконой.

И пахнет зелёною нежной листвой,
И сердце займётся от песни простой,
Нет песни роднее и проще,
Чем запах берёзовой рощи.

27.5.18
батя

(no subject)

ОСТАТКИ СЛАДКИ

Ребёнок маленький, учится сидеть правильно за столом, действовать ложкой, вилкой и ножом так, как принято.
Не чавкать, жевать, закрыв рот, когда я ем, я глух и нем - и не вылизывать языком тарелку с остатками грибного соуса или последние лужицы растаявшего мороженого.
Много ежедневного труда вкладывают родные, часы и дни нудных и шутливых замечаний задерживаются в памяти растущего человека - и вот он уже всё умеет делать так, как следует, становится сравнительно взрослым и начинает жить своей отдельной жизнью.
За общим столом его редко видно.

И тогда наступает время свободы. Без ребёнка, наедине с собой, самые близкие, конечно, не идут вразнос - но одну запретную вещь, о которой мечтали десятилетия, потраченные на воспитание - переглянувшись, возвращают себе в полном объёме.
А именно - вылизать языком тарелку.
При гостях это всё равно нельзя, это неприлично в публичном месте и абсолютно запрещено в присутствии своих и чужих детей.
Но наедине друг с другом в четырёх стенах муж и жена - делают то самое, что им запрещали собственные родители, и то, что они сами потом запрещали своим детям.
Добирают «остатки сладки» после второго не кусочком хлеба, а языком - потому что кусочек хлеба уже в рот не лезет.
А последнии лужицы мороженого иначе и не подобрать с тарелки, не пальцем же.

То есть - по неписаной конвенции взрослые и дети друг при друге воздерживаются от бескультурных, но таких желанных действий в некоторых узких областях.
А врозь - расстёгивают верхнюю пуговку и выдыхают.
Кажется, это касается небольших, малозаметных послаблений себе - типа наконец-то выйти к завтраку в пижаме, зевать, не прикрывая рот ладонью, или гулять по дому нечёсанной, тарелка - только пример.

Первые книги писались так, словно старшие и маленькие их не прочтут, а прочтёт только свой круг - и наконец-то можно на воле матернуться, выпить, запалить косячок и по клубничной части себя не ограничивать.
Это оказалось иллюзией, всё прочли и старые и малые - но читальный зал  оказался ещё обширнее - читает и тот мальчик, которым сам когда-то был.
И читают в небесах.
А книги не горят, а мысли, желания, сцены, нарисованные в уме, и чувства - никогда не остаются наедине с самими собой.

Говорят, что «детская литература» - позднее изобретение, с приседанием перед воображаемым ребёнком.
А я теперь думаю, что «взрослая литература» - позднее изобретение, это воображаемые четыре стены, из которых воображаемо вышли дети и их дедушки и бабушки - дети и родители самого автора. И Бог воображаемо отвернулся.
И не столько даже думаю - сколько чувствую.
Сколько сами рассказы и стихи это чувствуют.
Это становится заметнее и заметнее, чем ближе к сегодняшнему дню, тем более - в повести об отце и в прозе о Егорове, о которых я знаю больше, чем захотел написать.
В том числе потому - что я чувствовал, что они это читают через плечо.
И в этих «Рассказах о вещах обыкновенных», которые пишутся несколько последних месяцев, интуиция толкнула на решительный отказ рассказывать о мире алкоголя, табака и острой экзотики - а в мире алкоголя автор вообще действительный член всемирной академии - потому что тот мальчик, которым автор был когда-то, его не поймёт, не сможет разделить трапезу и чтение.
И дети, и вообще детство останется за порогом.
И мама останется за порогом.
И ангел-хранитель.

Всё равно не стоит вылизывать тарелку - ребёнок никуда не вышел и всё, что ты совершаешь, видит твоими собственными глазами.

18.6.21
батя

(no subject)

ГИТАРА

Дрожит на коленях гитара на вырост,
А что с нею делать, скажите на милость,
И девочка трогает струны впервые,
И тихо они дребезжат как живые.

И смотрит старательно, серенький зайчик,
Чтоб трогал струну соответственный пальчик,
Всегда есть свой пальчик для каждого звука,
И капает дождик, такая наука.

Шевелятся губы, моргает ресница,
И капает дождик, и музыка длится,
И капает дождик, и музыка вечна,
Научится, если захочет, конечно.

И я научился, и сын мой, и папа,
Мы все начинали вот так косолапо,
Вот так же отец передал мне науку,
Поставил гитару под детскую руку.

И сумерки длятся, и тянется нота,
И кажется, вдруг получается что-то,
Нескладно покуда и небезупречно,
И капает дождик, и музыка вечна.

24.5.21
батя

(no subject)

ШАРИК

Шарик надувал - чуть сам не лопнул,
Грозно вытаращивая глаз,
Наконец надул, бока похлопал,
Ниткой завязал - как Карабас-

Барабас в кино - да это ж просто
Праздничек какой-то - говорил.
Девочка придёт сегодня в гости,
Надо, чтобы шарик дома был.

Краснощекий, выглядит отлично...
Девочка приходит ровно в шесть,
У неё для шариков обычно
При себе рогатка точно есть.

23.5.21
батя

(no subject)

ЗЕМЛЯ

Тихий дом в захолустье осеннем

Вдалеке от проезжих дорог
Чисто прибран, хозяин рассеян,
И хозяйка готовит пирог.

Через форточку запах из кухни
Улетает, и капли стучат,

Книжный шкаф, рукодельные куклы,

Фотографии взрослых внучат.

Стол, тетрадь, незаконченный опус,
Разговор неизвестно о чём,
Подоконник, игрушечный глобус,

Освещённый осенним лучом.

Лоскутками моря, континенты
Облепили земной этот шар,

Полюса, ледяные фрагменты,

Города и пустыни, где жар.



Половина в тени, а другая,

Та, которая ближе к окну -
На свету, вот земля дорогая,

Есть другие, а любишь одну.

Вот он, дом в захолустье осенний
От проезжих дорог вдалеке,

Шар земли на окне драгоценный -
Весь уместится в детской руке.

14.5.21


батя

(no subject)

КАК ИГОРЁК БОЛЕЕТ ЗА СБОРНУЮ ПО ФУТБОЛУ

Пас, Сычёв убегает вперёд…
«Дима, Димочка…» мячик парит
Над трибунами… «Ну идиот!» -
Вне себя Игорёк говорит.



Он глядит в чёрно-белый экран,

Где не видно почти ничего,

И всё время чего-нибудь нам
Сообщает, что видит в него.

«Дима, Димочка…» - тихо пищит,
Умоляя, его голосок…

Дима мимо мяча пробежит,

«Идиот же!» - закончит басок.



Мы давно все не смотрим футбол,

Мы глядим, помирая до слёз,
Как - то радует Игоря гол,

То штрафной огорчает всерьёз.

Дом в деревне, на дальнем конце,
Кулачищи, живот, борода,
И всё видно на детском лице,
Как на поле футбольном, всегда.

И пыхтит ещё долго потом,

Когда выйдем во двор покурить,

Что в том случае самом простом
По мячу самому надо бить.

14.5.21
батя

(no subject)

ГДЕ МОЯ МАМА

Весной 1963-го года отдали меня полежать в детскую больницу.

Я вообще до тех пор с мамой не разлучался. 
Она была домохозяйка, и в детский сад меня не отдавали.

И в больничную палату меня, скрепя сердце, отпустили впервые в жизни. 



А мне-то как раз было всё это очень интересно - побыть среди обычных людей.

И всем детям, которые попали со мной в палату - тоже было всё это внове и интересно, как приключение.

У всех были внутри какие-то лямблии, звучит красиво, как минимум, да и как максимум.

А что это значит - этому мы не придавали значения. 

У нас - приключение.



Медсёстры были пожилые, обычные нянечки, с маленькими умели разговаривать.

Простыни - чистые, еда - обыкновенная, вроде манной каши.

В палате просторно и спокойно, окно большое.



Против меня лежал полный блондин, курносый, с крупным подбородком.

И мы, знакомясь, обменялись впечатлениями от жизни.

Мне папа - говорю - скоро на день рождение подарит подзорную трубу с двадцатикратным увеличением.

А у меня - отвечает подбородок - велосипед есть.

А мы - говорю - в июне на дачу поедем, и будем там жить до осени.

А я - говорит сосед - на всё лето поеду к бабушке в деревню, там есть индюк.

И мы остались довольны интересным разговором и ждали, когда дадут пообедать, а потом прикажут спать.

И подселили к нам ещё одного больного.

Это был совсем маленький мальчик, хотя и наш ровесник, черноволосый, с огромными заплаканными глазами.

Он послушал рассказы про индюка и про трубу, потом его губы стали дрожать и он стал шептать - «мама, мама…»

А потом упал головой на подушку и стал довольно громко всхлипывать - «мама, мама!.. хочу к маме!..»

И громко заплакал.



Мы с недоумением переглянулись с полным блондином. И я заметил, что у того подрагивает подбородок.

И мне стало неловко, что этот ревёт на подушке, а у крупного блондина с велосипедом дрожит подбородок - и я тоже стал шмыгать носом, разогревая тоску по дому, которой пока не чувствовал, не успел.

Никто из нас не знал, как надо себя правильно вести, когда рядом нет мамы и отца. Может быть, у этого маленького мальчика есть опыт и он знает, как следует в этом случае себя вести.

И мы тоже обняли подушки и в три горла стали подвывать - «мама!.. мама!.. где моя мама?!..» - поглядывая сквозь слёзы друг на друга и прислушиваясь к громкости, чтобы и не орать, но и чтобы не слишком тихо звучало завывание.



Прибежали на звук нянечки и остолбенели.

Ничто не предвещало концерт, дети не могли пока соскучиться - и тётки стали вытирать халатами наши слёзы, щекотать и приводить в себя.

Не хватало только, чтобы и нянечки тоже стали бы рыдать, глядя на нас - «где моя мама…»



А мой собеседник, кстати уж, причитал со всеми, но и чуть отдельно:


«Бабушка, бабушка… где моя бабушка?..»



13.5.21
батя

(no subject)

СИЛЫ ЗЕМНЫЕ И НЕБЕСНЫЕ

Горох каждый год рос на участке, одна или две грядки. Он мне так нравился, что сил не хватало дождаться, когда горошины станут крупными.

И я проверял с утра стручки, раскрывал их, вынимал или проводил партитурой вниз и одним движением нижних зубов сметал крохотные горошинки на пробу.

И никогда горох не дозревал до полной спелости.

И ещё ни разу его не было вдоволь.

Бобы мне тоже нравились, у них были мохнатые стручки, как рукоятки, и горошины были вытянутые, приплюснутые и выгнутые. Но вкус бобов был нагловат, как приезжий.

А горох был свой и его можно было есть, казалось, вечно.

Ещё и сам стручок был сладок, и съедалось вообще всё живое - кроме плёночки внутри и жилок по краю.



Стал приезжать на дачи отец сестёр Маркиных, наших ровесниц - Ленки и Гали. Они были чёрненькие и миловидные, как цыганки.

И отец был крупный, чернявый как артист, с синеватой щетиной, в майке и с шерстью на спортивной груди. Наши родители были старше, фронтовики в основном - а этот выглядел и вёл себя моложавей.

И он в свободное время стал опекать нас, уличных мальчишек и девчонок - интересоваться нашей жизнью и вовлекать во что-то общее.

У него был мотоцикл «макака», он разрешал его трогать и нюхать, как он пахнет бензином и маслом, слушать, как он тарахтит на месте и выстреливает клубки дыма, смотреть, как мотоцикл серебристо блестит там, где никелировано, и чернеет и зеленеет там, где окрашено. 
И - катал нас по очереди, сажал на заднее сиденье и впереди на бак - и возил по пыльной улице, каждого по разу, никого не забывал.



Кажется, это был интеллигентный человек, из надёжного вещества, внушал доверие нашим родителям и детям, главное. На одну «макаку» сердце ребёнка не купить.

И однажды собрал всех нас, мелких, отпросил у родителей и повёл в дневной поход - к деревне Субботино.

Было нам от шести до восьми лет, оделись поплотней от комаров, снизу сапожки или кеды, сверху панамки - потянулись вереницей к Субботину.

Расстояние в одну сторону составляло шесть километров, настоящей дороги не было, только тропинки грибников и просека с линией электропередачи.

Мы и шли то по самой просеке, то вдоль её, подбирая по пути грибы и ягоды.


И вышли наконец на опушку, и увидели вдалеке крыши деревни Субботино, а прямо перед нами расстилалось гороховое поле - бескрайнее.

То есть - дух замер. 

Нашлось Эльдорадо, сбылась мечта…



Колхозы сеяли горох и кукурузу на корм и силос, считали урожай тоннами, двенадцать детей нащипать ущерб были не в силах, и мы все вместе и каждый в отдельности стали пастись.

Уже было не до того, чтобы и кожуру есть, да она была уже и не сладкая - горох был зрелый целиком - и ели тут же, переваливаясь на корточках, и набирали по карманам, по панамкам, а потом за пазухи.

Встали - у каждого рубашка или майка впереди мешком, у кого резинка слабая - в трусы горох просыпается, смешно.

Надо же - на свете гороху и вдоволь бывает, слёз вселенной в лопатках…



…Ленка Маркина мне нравилась, нам было по шесть лет, как выразить чувства - неизвестно. И я даже ещё не понимал, что я чувствую, что-то вскипало внутри - и чувства выразились самым непостижимым образом.

Мы играли в прятки в кустах малины и Ленка стала пробираться мимо того места, где я спрятался - чтобы добежать до условленного столбика и тронуть его раньше, чем тот, кто водил.

И я от любви подставил Ленке рукой подножку, чтобы она упала.

И она упала и оцарапала коленку.

И тогда я в ужасе от самого себя и от того, что я совершил, забыв про игру, убежал к себе на участок и спрятался в канаве, чтобы силы земли и небес не смогли меня найти.

Но они меня нашли.
Сначала силы земли, а потом небесные силы.



20.4.21

батя

(no subject)

22E317C8-C5C0-44F0-9D4B-6D5EFDDF4709.jpeg

Девочка между игрой в прятки и изучением магнитов нарисовала ещё раз мою семью, теперь между мной и женой стоит столик.

Получился он так.

Она нарисовала сначала тётю, а потом рядом мои ноги. А потом посмотрела и сказала самой себе - что-то ноги широковато стоят...
И пририсовала к ним как к столику три стаканчика, а меня заново поставила рядом.
Такие бывают композиционные решения у художников - а художественные критики дают им далеко идущие истолкования.
батя

(no subject)

БРАТСТВО БЕДНЫХ



Есть у Валентина Распутина дорогой мне рассказ, «Уроки французского».

Рассказ - помимо правдивого социального и психологического плана - пронизан понятием еды - как сокровища в голодное послевоенное время.

Съедобные субстанции - картофель, молоко, макароны, яблоки - становятся иконами самой жизни, возможности дожить до будущего, уцелеть и вырасти.
Мальчик - главный герой, волчонок с острым нравственным инстинктом и с чувством человеческого достоинства - вынужден доставать необходимые копейки детской игрой в «чику», в монетки.

(У нас в московском дворе одна из таких игр тоже так называлась - чика. Ещё была расшибалка, пристенок и какая-то решеше. И я тоже проигрывал последние гроши старшим мальчикам, тому же Женьке Давыдову, который потом на гитаре стал играть волшебно.)



И молоко, которое мальчик покупал потом на выигранное, чтобы выжить - а бывал и бит за выигрыш - всегда потом как бы пахло медью монеток и дворовой пылью, риском быть униженным. Было полито невидимыми слезами.



Ну, все помнят, что молоденькая учительница под предлогом дополнительных занятий по французскому языку - попросила научить её играть в «чику» - и стала нарочно проигрывать мальчику мелочь. Как бы увлеклась, а он играл всерьёз - как всё в жизни делал всерьёз.
Мальчик у Распутина был примерно такой, как дети военных лет у Платонова - взрослый не по годам.

Только «чика» оказалась его слабым местом - настоящий взрослый сообразил бы, что учительница поддаётся нарочно, спектакль играет, чтобы ребёнок взял помощь не как милостыню, а как результат спортивного мастерства.

Директор их застукал и девушка уехала на родину, на Кубань.

И прислала мальчику посылку с макаронами и с тремя кубанскими большими яблоками. Без обратного адреса - а то бы он ещё обратно отправил, мол, не надо подачек.


(Такие случаи происходили в минувшем веке, у советских собственная гордость. Есть у нас дальние родственники, следы которых потеряны. В голодное время в двадцатых годах они прислали тёте Соне посылку из Америки с продуктами. И тётя Соня, юная комсомолка, отправила посылку обратно в Америку, вложив письмо, что скоро во всём мире будет пролетарская революция и скоро мы, советские люди, станем помогать американцам.

Это чудо, что ни странно, не произошло, и в начале 90-х девяностолетняя тётя Соня коробки с продуктами из Сохнута уже обратно не отсылала. Идеализм в ней не выветрился - но здравый смысл вернулся на своё место.) 



…А мальчик никогда раньше не видел яблоки, и не знал их вкус и запах. 
И отныне - каждый раз откусывая от любого яблока - он вспоминал свою молодую учительницу, спасительницу и чужого родного человека.

И сердце сжималось - и от молока, закапанного горькими слезами, и от красных больших яблок, дара круговой поруки бедных на общей земле.

5.4.21