Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

батя

(no subject)

ТЁТЯ СОНЯ

Год или больше в начале 90-х временно жили мы, все свои, в одной квартире. Я с отцом в проходной, Галочка и тётя Соня в отдельных комнатах.
Тётя Соня уже не вставала, нуждалась в уходе и присмотре, обыкновенно всем занималась безотказная Галочка.
Но и нам при случае доставалось участие.

Тётя Соня и вообще от природы была деликатна в словах и в выражении желаний. А в зависимом беспомощном положение - эти способности просто расцвели.
Крохотная, девяносто лет, носик остренький, глаза как у птички, сидит на кроватке в чистом платке на голове, и в фартуке, чтобы не закапать домашний халатик.
Перед ней переносной столик, я тарелку горячего супа с ложкой принёс, куски хлеба в салфетке, пожелал приятного аппетита и вышел, оставив дверь открытой. 

Через некоторое время доносится:
«Андру-уша!..»
Она говорила как моя жена или как Лена Казанцева - Андруша, каструль…
Я привык давно.

Заглянул, беру пустую глубокую тарелку и вдруг слышу:
«Андруша! Как ты думаешь - не надо ли мне съесть ещё немного супчику?»

Замер я с тарелкой на месте, посмотрел проницательно в окно на летящие снежинки, повторил про себя мысленно то, что услышал - и догадался, что тётя так добавку мне советует ей предложить.
«Я считаю, - говорю - что надо. Можно сказать, что это наш общий долг…»
И пошёл на кухню за добавкой.

16.6.21
батя

(no subject)

СОКОЛИНАЯ ГОРА

В марте упаковали меня в больницу на Соколиной горе.
Заболело что-то в животе - что немудрено время от времени на студенческих харчах - и участковый врач, не думая долго, отправил меня в инфекционное отделение на Соколиную гору, о которой я и слыхом не слыхивал тогда.
Здание тёмно-красного кирпича, как тюрьма в кино - и полная изоляция.
Кто хотел повидаться - кричали высоко в окно, как возле роддома - и мы высовывались. Порой опускали верёвочку - была одна на всех - родные привязывали к верёвочке авоську с разрешёнными продуктами, и авоська втягивалась внутрь.
Мне теперь кажется, что и сам персонал не верил, что кто-то может быть из нас инфицирован, держали нас в общих палатах, не ограждая друг от друга.
И все причины, по которым сюда попадали - были дурацкие.

Дядя Володя, мышиный жеребчик из гаража - во мгле гаража выпил спирта и закусил бутербродом из чёрного хлеба, сослепу намазанного машинным маслом, тавотом, наверное.

Дядя Женя, командировочный приезжий здоровяк - купил по пути на платформе кусок курицы, съел его, не чуя запах, потому что подхватил в вагонном коридоре на сквозняке насморк - и приехал прямо с Курского вокзала на Соколиную гору.

И я, студент семнадцати лет - выпил в студенческом клубе немного отличного 33-го портвейна и по пути домой съел любимое мороженое с орехами за 28-мь копеек. И то, и другое было гарантированно доброкачественным - но и я прилетел туда же, куда и все.

Как три разновозрастных орла, ясных сокола слетелись мы на Соколиную гору, чтобы томиться в неволе.

Дядя Женя читал газеты и разгадывал кроссворды, я читал книжку и иногда подсказывал ответы на кроссворды, если меня спрашивали, а дядя Володя ничего не читал и подбивал клинья к врачихам и нянечкам.
Сам он был - как и сказано - «мышиный жеребчик» - обтянутый кожей с дерзкими морщинками, жилистый. Взгляд имел пронзительный, но не совсем осмысленный. И думал вслух всё время в одну единственную сторону.
Докторша заполняет бланк, спрашивает - женат?
Наш дядя Володя отвечает - женат вторично! - а потом чуть потише с солдатской интимностью - и любовница в гараже есть…
Женщина усмехается - так, это писать не обязательно… где бывали в последние месяцы?
Дядя Володя - в Кисловодске в санатории был по путёвке! - и опять сворачивает ближе к животрепещущей теме - и там у меня появилась дама сердца в столовой, очень была довольна…
Так он ухаживал незамысловато, мол, мною многие женщины довольны, есть рекомендации…

А дядя Женя - они для меня были тогда «дяди» - я был лет на двадцать-двадцать пять моложе, ко мне на «ты» обращались - был в своём уральском городе неженат, был рыжеват и носил «займ» через всю лысую голову. 
Я впервые видел такой займ - он начинался прямо над левым красным ухом и закалывался заколкой чуть выше правого красного уха.
И всё равно, когда открывалось окно - порыв ветра отдувал этот знаменитый займ рыжеватых толстых волос и поднимал его над блестящей головой как пиратский парус.
А вообще дядя Женя был крупный, очень сильный, кажется, добрый и доверчивый. Его восхищало, что у дяди Володи есть столько успехов у женщин, о которых он каждый день рассказывает, и то, что я, молодой студент, знаю столько ответов на вопросы в кроссвордах.
Просто ахал каждый раз - да… вот что значит москвичи! особая косточка!..

Вселились мы в палату один за другим с небольшими паузами. 
Тем, кто находился в палате первые два дня - приносили чуть ли не детское питание.
Тем, кто три - давали жидкий суп и постную кашу.
А дедам - уже и биточки доставались.
Дольше всех из нас тут был дядя Володя и он законно сидел на биточках.
Очередь дяди Жени есть биточки подходила как раз сегодня, но он опоздал к началу обеда - и я взял биточки себе.
Глядя отсюда, почти через пятьдесят лет - совершенно не понимаю, на что я рассчитывал.
Думаю, что и тогда не понимал.
Я был младший в семье, самый молодой из мужчин и мальчиков на своём курсе - и в общем, меня всюду более-менее опекали, отдавали самые хорошие кусочки - в самых различных смыслах.

Вернулся дядя Женя с процедуры, оглядел стол, почесал под займом и спросил воздух - так, а где мои биточки?..
И тут дядя Володя положил ложку, сощурился и принял сержантский облик, просто перевоплотился в армейского деда.
Если бы он скомандовал - встать, смирно, руки по швам - я бы не удивился.
Дядя Володя зашипел - ты чего, студент, забурел? ты за кого себя принимаешь?
А я промолчал, перестал есть и промолчал.
Мне было стыдно и обидно, но чувство стыда было - сильнее.
А большой дядя Женя, не сразу сообразив результат своего вопроса, замахал на дядю Володю большими рыжими руками и стал меня оправдывать - да ничего, он случайно спутал, а мне вообще каша больше нравится! - и сел с показательным притворным аппетитом есть эту постную кашу.

Оставшиеся дни я ни с кем не разговаривал, дядя Володя при мне молчал, а когда дядя Женя спрашивал, как называется точка, противоположная зениту - я ему отвечал, что эта точка называется надир.
«Надир…» - ухмылялся в стену дядя Володя - «чурка, наверное…»

В больницу меня привезли на машине скорой помощи, а домой я ушёл на собственных ногах, пешком до метро. Попал я в кирпичное здание ещё зимой, а теперь началась ранняя весна, снег растаял и слепило солнце.
Немного даже покачивало от свежего воздуха и свободы, голова чуть закружилась.
В заключении я временно не курил, отвык.
Нашёл в кармане зимнего пальто спички и пол пачки «Дымка», затянулся на ходу - и тут же забыл всё, что со мной было последние десять дней, и вспомнил всё, чем я интересовался в начале марта.
А впереди была долгожданная весна, а потом лето…

16.6.21
 
батя

(no subject)

ПОЛЕНТА

Говорит без переводчика прямым текстом не то, что тебе скажут адресно - а то, что происходит само собой, не для тебя.
А ты - невольный свидетель.
Как был свидетелем - что хлеб, перед тем, как впервые разделить, ножом крестят для себя и для Бога, по уже бессознательному навыку. А не для того, чтобы иностранец заметил - наоборот, даже стараются, чтобы никто не заметил.

Жена время от времени готовит поленту - детство напоминает, говорит, даже чуть словно извиняясь, в детстве часто дома делали.
А у нас не делали на севере, на юге готовили мамалыгу - что и есть полента - а на севере бывала такая каша так редко, что я её не помню.
И пробую, и распробываю я эту желтоватую простую деревенскую кашу - и чудом переношусь в чужое родное детство.
Поленту надо запивать тем, что здесь называется буттермильх, то есть пахта - и что неотличимо по вкусу от советского кефира.
Каша горячая, а кефир прохладный - очень подходят друг другу, как две части целого, как семья.
И чувствуешь воздух иных времён, и те лица, крестьянские руки, прежнюю одежду, козьи и овечьи бубенцы на кожаных ремешках.
И видишь, закрыв глаза, любимую тёщу - ещё маленькую довоенную девочку, и её молодого отца, доброго Андреаса.
И Моцарта дома кормили этой полентой, и крохотного Шуберта…
Мы-то думали, что жили бедно, и жили мы небогато - но не одни в мире.
И здесь, оказывается, тоже жили очень скромно, и мясное до конца семидесятых бывало на столе раз в неделю, не чаще, чем в Марьиной Роще в 50-х.
А Италия - за горой. И переехала в незапамятные времена каша сама собой в соседнюю страну, прижилась как родная.

А чувствуешь, что до того, как стали делать эту кашу из кукурузы - много столетий до открытия Америки готовили её из спельты, полбы, ячменя, в Риме полента - «пульс» называлась.
И слышится этот вкусовой призвук вечности - что каша эта - еда римских легионеров, вообще римская еда евангельских времён, сытная и абсолютно постная. Римляне уже узнали в Галлии, что бывает на свете сливочное масло - но в еду добавлять не стали, сберегли на всякий случай чистоту стиля.
И здесь не добавляют, Виндобона хранит верность метрополии.

И читаешь запах, цвет, вкус - словно книгу на неизвестном языке, которую понимаешь просто так, каждое слово.

16.6.21
батя

(no subject)

ФАЗАН - ОТДЕЛЬНО, САЗАН - ОТДЕЛЬНО

Когда Пиросмани спросили - в чём состоит его творческий метод? - художник ответил:
«Живописать надо так: фазан - отдельно, сазан - отдельно».

Это казалось далеко в другой жизни, в художественной школе и в институте учили связи предметов, атмосфере, воздуху, непрерывной пластической и колористической связности - то есть тому, что картина и есть одна единственная вещь целиком, а фигуры, её составляющие, - части целого.
А так, как Пиросмани пишет красками и словами - так дети рисуют, наивные художники, старинные иконописцы.
И так мастера вещи изготавливают - ложки, браслеты, кольца, сапоги…
Не смешивая элементы, а так, как Хармс писал в письме - работая «чистотой внутреннего строя».

А чистота внутреннего строя - неуязвимость тлену и греху, равенство своему личному предназначению.
Видишь небольшую просфору - она целиком вся из одного освящённого хлеба, и форма её - завершена полностью, не зависимо от размера. Вся закруглена и подвёрнута, нет «слабых мест» - не подкопаться.

Дома это заметно не сразу, и остро видно издалека - в краю чужом, в Греции.

Здесь вещи себе верны, призванию своему,
Земля всей земле, равны хлеб хлебу, вино вину,

Дом дому, который бел, из камня стена и пол,
Крошится песок и мел, но сморщен оливы ствол, 

Столетней старухи взгляд, праправнук сказал «агу»,
И каждый предмет вновь свят в семейном вещей кругу,

Округл, угловат, протёрт до сути своей, промыт
Морскою водой, как порт, придя в настоящий вид,

Он выстоял на ветру, под жаром лучей дневным,
У вечности на пиру пирует, родной с родным,

Вот стол во дворе, скамья, под лампой вечерней круг
Желтеет, цикад семья, в ночи каждый слышен звук,

Лежит, ноздреват, ломоть простой, как святая плоть,
И в чаше простой вино, простое, как кровь - оно

Простое, как песней песнь, жизнь жизней и книга книг,
Как слово сказать «аз есмь», чтоб мир целиком возник.

И в Марокко поражало, что предметы, их окраска, пластика - избегают повторов, каждый волосок - личность.

Потом заговорили и свои - то есть они всегда рассказывали истории о себе - швейная машинка, тапочки, варежки, гречка, книга Детгиза и так очень далеко далее - но вообще все свои. Чтобы звучал складно хор - надо бы, чтобы звучал наособицу каждый голос, со всеми в лад - но отдельно, персонально неприступно тлену, обозримо со всех сторон.
И - помимо намерения и воли - рассказы об отце «Зримый ветер» - все рассказывая об отце - но и каждый рассказ говорил об одной особой отцовской вещи, или о живом создании.
Опасная бритва, чайник с крещенской водой, холщовый мешок зерна, крыло самолёта ПО-2, яблоко, подаренное детьми в голодный день, зеркальная фотокамера, самодельные солдатики, свисток из прутика ивы, акварель на торшоне или на крафте, стена в квартире, внезапно окрашенная в красный цвет, ёж, снежинка, впервые увиденная южным человеком, бюстик Пушкина с бакенбардами…
Всякий из этих предметов или созданий, говоря собой о человеке и о Творце - имел чистоту внутреннего строя - и обладает ею до сих пор.

В сущности, стихи и рассказы стремятся к этому чем далее, тем сильнее - не к тому, чтобы совсем стать вещью или бусами предметов - но к чистоте и неприступности каждого из своих элементов.
(Есть и противодвижение - к естественности бормотания, непрерывной напевности, освобождённой энергии - но это корректирующие друг друга невольные стратегии.)

А последнее, что натолкнуло на эти соображения - кадр из предпоследнего рассказа.
Узелок со съедобными вещами, который берёшь с собой в железную дорогу.
Светлый платок с рисунком мелкими скромными цветочками.
Кусок чёрного хлеба.
Варёное желтоватое яйцо.
Красный помидор.
Пучок зелёного лука.
Картофелина цвета светлой охры.
Белая соль в маленьком кульке из газеты.
И гранёный стакан кипятка янтарного цвета, пахнущий чаем.

Ни один элемент не повторяет другой, каждый говорит своим вкусом, запахом, цветом, растительным, животным, искусственным или естественным происхождением.
Поэтому и чай лучше пить вприкуску - кипяток отдельно, кусок сахара отдельно.
Так - чище и неприступней.

Фазан - отдельно, сазан - отдельно.

14.6.21
батя

(no subject)

ТЕАТР АВТОРСКОЙ ПЕСНИ

Вот так этот диалог звучал в устах Алика.
Он, как и весь театр «Первый круг», был живым свидетелем.
И Алик несколько раз пересказывал, хихикая.

Бывшая советская столовая в Омске или в Ярославле, конец восьмидесятых, сумерки.
Каждый взял себе обед на подносе, сидим, стучим ложками.
Саша доедает первое и сам себе азартно говорит:

«Н-да! Супчик сделан - без любви!..»

Безмолвие, продолжается стук ложек.
С соседнего стола слышится бестрепетный голос Андрюши:

«А я бы сказал - вполне гуманный… Гуманный супчик…»

Далее продолжает длиться время, реплик нет.
Алик набрасывал занавес на сюжет, хихикая как на абсурдной пьесе, в ожидании Годо.
Я бы и забыл про мизансцену, если бы товарищ не напоминал время от времени, умиляясь прошлым.

А если взглянуть на этот миг с внутренней стороны - обнажится литературный контекст, это цитаты-цикады перекликаются.
И человеческая комедия, конечно, драматургия характеров.

Смогул одновременно был навсегда травмирован советским бытом, коммунальным общепитом с вечным запахом морковных оладий - и обожал его. Чувствовал себя в нём как рыба в воде. И слова чаще всего значили не обличение кулинарной и строительной халтуры - а так выражали что-то вроде любви, декларировали родство со своим временем и причастность ко всем сиротски живущим в стране.
Перед тем, как сказать «Супчик сделан без любви!» - Саша съел суп до дна и промокнул остатки куском хлеба, привёл тарелку в блеск.
И поставил ему оценку «пять» по своей удивительной шкале - во! супчик сделан без любви!
Косвенно цитируя при этом «Что делать?» Чернышевского - «Умри, но не давай поцелуй без любви!» - и «Москву-Петушки» Ерофеева - коктейль «Поцелуй без любви», или иначе «Инесса Арманд».
То есть цитата Смогула была пародией третьей степени, «поцелуй без любви» сам был пародией на Чернышевского, как и сюжет с Инессой Арманд.

У собеседника же - то есть у меня - тоже были близкие отношения с советским коммунальным бытом - но скорее семейные и детские по природе.
Картошечка, морковочка, солёная вода, тётя Соня…
И бедный вкус дешёвых вещей хранил как раз скорее любовь и чистосердечность. Съедобность исключала казённость.
Хотя как раз я-то был солдатом, два года на казённых харчах прожил, а тем не менее…
И реплика Саши застала меня врасплох - если промолчу, то это будет согласие. А суп, сделанный без любви, есть дальше невозможно - так уж моя личная психика устроена. И вообще - так мироздание, на мой взгляд, устроено.

Шла перестройка, в журнале «Театр» была опубликована ранее запрещённая пьеса «Зойкина квартира».
И мне полюбилась одна реплика вскользь одного персонажа, Аметистова. Он приехал в Москву в рваных брюках, авантюрист вроде Остапа Бендера, и Зоя дала ему поносить штаны своего мужа, бывшего дворянина, типа Кисы Воробьянинова, но чуть моложе.
И Аметистов, примерив брюки, говорит:

«…Гуманные штанишки! В таких брюках сразу чувствуешь себя на платформе…»

И в нужный критический момент вспомнилась эта цитата времён НЭПа - а в 1988-м году как раз и было вокруг что-то вроде нового НЭПа - и спасла целостность существования.
Просто обозначил булгаковской цитатой своё видение вещей в это время и в этом месте, не возражая, вроде, но и не соглашаясь молча.
«Гуманный супчик…»

А супчик на самом деле был самый обыкновенный - та самая картошечка, морковочка, солёная вода…

5.6.21
батя

(no subject)

ВИНО И ХЛЕБ

Ни хлеба, ни вина в естественной природе не существует.
Так же, как не существует в природе одежды, языка и письменности.
Есть зерновые злаки, есть растение виноград, есть способность древнего человека издавать звуки, есть неровная плоскость стены пещеры и кусок уголька.
Язык в гортани был дан ради будущего, человечество не сразу заговорило и запело - но инструмент для речи и песни был встроен заранее.
Поклонялись естественным объектам - огню, солнцу, звёздам.
Куску дерева, слитку золота…

Бог за руку провёл человека сквозь тысячелетия - чтобы в конце концов сказать ему:
Вот плоть моя, хлеб. Вот кровь моя, вино.
А ни того, ни другого в нетронутой природе нет.
Существовали пшеница, рожь, ячмень и виноград - «на вырост».
Как язык, покуда не знающий речи, как пальцы, ещё не ведающие, что ими  можно писать буквы и рисовать.
То есть и хлеб, и вино - отчасти не от мира сего, дар свыше. 

Есть в этом и загадка - разгадку имеющая.
И тайна - не подразумевающая разгадки.
В конце концов, как сын поэта говорил - раз Им сказано, что ешьте хлеб и пейте вино в память обо Мне - то этого нам, пожалуй, и достаточно.

3.6.21
батя

(no subject)

О, МАНГО…

Давным-давно папа вырастил на даче тыкву. Неизвестно почему тыква получилась невероятно крутобокая и аппетитная. Кажется, мы не внесли, а вкатили ее на террасу.
Папа немного подумал и сварганил из тыквы варенье. А то, что осталось, мы потихоньку варили и ели с кашей чуть не до Нового года.

Однажды осенью 1979-го года ко мне зашел приятель. 
Звали его Яша, а родом он был из города Фрунзе. Кудрявый такой, голубоглазый и пучеглазый парнишка. Яше в Москве очень нравилось, вообще он наивно западал на все новое и необычное. Иногда над ним из-за этого подшучивали.

Пришел, значит, Яша и прямо с порога закозырял разными громкими фамилиями:

«А Василий Аксенов мне и говорит!.. Позавчера мы у Надежды Яковлевны!.. Я думаю, Козлов хочет из «Арсенала» создать ашрам!.. Гурджиев!.. Анни Безант!..»

Я-то уши развесил, а папа стоит у плиты, спокойно улыбается. Вряд ли ему эти громкие имена знакомы. Кроме Аксенова, может быть.

Сели чай пить. Яша наваливает себе в блюдце варенья и спрашивает:

«Из чего? Что это такое?»

«Манго» - не моргнув, отвечает папа.

«Ма-анго?!» - Яша чуть не подавился.



...И на весь оставшийся вечер мы были свободны и от Гурджиева и от Надежды Яковлевны.
В 1979-м году вид, вкус и запах манго был известен в СССР советским журналистам-международникам и выездным писателям, вроде Нагибина или Аксёнова.
И Яша полностью сосредоточился на церемонии – прищурясь, цокал языком, чмокал губами, нюхал желтую полупрозрачную кучку на ложечке перед тем, как бережно отправить внутрь, и через равные промежутки времени сладострастно постанывал:

«О-о-о!.. ма-а-анго!..»

Потом убежал в следующие гости. Про волшебное манго рассказывать, наверное.

...И еще много лет спустя, если я начинал хвастать успехами и трясти именами, батя вдруг делал притворно приторный взгляд и негромко затягивал:

«О-о-о.... ма-а-анго....»

15.03.06
батя

(no subject)

ШОКОЛАДНАЯ КОНФЕТА С ВИШЕНКОЙ ВНУТРИ

Валентину Берестову шоколадные конфеты были не полезны.
Не смертельно, конечно, но считалось, что есть их не желательно, лучше воздержаться
И те, кто сопровождал Берестова в гости, на выступление или на съёмки - старались следить, чтобы шоколад на глаза не попадался.
Валечка, тебе на это не стоит обращать внимание… - говорила дрожащим голосом Наталья Ивановна и отодвигала соблазнительную коробку на другой край стола.
Или - если я бывал рядом, а Натальи Ивановны рядом не было - тоже автоматически следил, чтобы шоколадные конфеты находились в отдалении.
Придвигал виноград поближе, а конфеты отодвигал подальше.
И многие, кто знал Берестова и был в курсе - тоже, как бы между прочим, без акцентов и заострений, на автомате расчищали пространство.
Прошёл мимо и что-то отодвинул на ходу.

Особенно Берестову нравились коробки шоколадных конфет с ликёром и с вишенкой внутри. Казалось, что он эту вишенку видел и чувствовал сквозь шоколадную оболочку, сквозь памятный рифлёный узор на шоколадке, художественный оттиск кондитерского станка.

Он всегда там, где находился - что-то рассказывал, читал стихи, театрально изображал современников, пел, хохотал - а если кого-то слушал, всё равно казалось, что он разговаривает глазами, пальцами и мимикой.
То есть рот был всегда чем-то занят - словами, звуками, нотами. Так же, как голова его всегда была занята новыми идеями, а сердце музыкой.
И тем не менее всегда оказывалось - что Берестов съел коробку шоколадных конфет, с вишенками и с ликёром внутри.

Никто никогда не видел или не замечал - как это происходит.
Казалось, что все отодвинутые коробки конфет сами сползаются ближе к Берестову, пока он отвлекает нас литературными новостями и пушкинистикой, «отводит глаза».
Причём! - увлечённо разговаривая и увлекая окружающих - он и себе самому «отводил глаза»!
И смотрел на пустую открытую коробку удивлённо - как это произошло? как это вообще могло произойти?
Коробки конфет сами подползали под шумок поближе, сами развязывались и распаковывались, бесшумно вылезали из целлофана и с трепетом раскрывались.
Может быть, они чувствовали, что принадлежат поэту и не в их власти было противиться призванию, зову судьбы.

Перед съёмкой, перед тем, как включить телевизионный свет и камеры - девочка-гримёр внимательно обходила всех, кто мог попасть в кадр - и поправляла что-то в лицах, припудривала капельки пота, вытирала крошки и распрямляла волоски туда, куда они должны расти.
У меня всегда из уса один волосок вверх торчал, например.
И она его терпеливо укладывала на место.
А для Берестова у девушки была своя собственная одноразовая «берестовская» салфетка. Он уже знал, что следует сделать и вытягивал губы дудочкой, и она вытирала и промакивала внешние края губ. Там всегда были - как называл их Миша Кочетков, а Миша и был нашим командоров в эти часы, автором своей собственной телевизионной программы, куда привлекал нас для соучастия - там всегда были шоколадные «зае’дины».
Какое-то школьное или детсадовское слово знал Миша - а мы безропотно смирялись, щурились и подставляли лица под щекотные кисточки гримёров.

Включались софиты, оператор негромко командовал - «работаем».
И концерт - начинался.

19.5.21
батя

(no subject)

КАША ИЗ ТОПОРА



Когда не стало мамы - начал готовить отец.

Раньше я на кухне его никогда не видел, кухня была маминым государством.

А отец вряд ли вообще когда-либо готовил.

В детстве дома - бабушка Ефросинья обед варила.

В Липецке, Тамбове и Пензе, где учился - жил впроголодь, цингой болел.

Если было бы из чего готовить - вряд ли бы голодал.

В армии, на войне - в общей сложности семь лет - солдаты себе не стряпали. В части повар есть, а в походе - сухой паёк. Папа рассказывал, что давали гороховый концентрат, чтобы его кипятком залить и съесть суп. А возможности воду кипятить на ходу нет - и грызли просто так на завтрак, обед и на ужин.

А с сорок шестого года - жена этим занималась, моя мама.



И отец, овдовев, принялся за незнакомое дело.

Так как он вообще ничего не делал по стереотипным правилам и готовым рецептам, всегда все вещи получались особыми, похожими на самого отца - заборы, скамейки, телескопы, обои на стенах, фотографии - то и еда у него выходила одновременно экспериментальная и в своём роде законченная.

С творческим подходом.

Но в любом, даже в самом экспериментальном, варианте - получалось съедобно, а кое-что - неподражаемо вкусно, не оторваться.


Папа по вдохновению брал с полок и из холодильника то, к чему рука сама потянулась - и делал сказочную «кашу из топора».

С тех пор на стол ставилось одно блюдо вместо обычных двух - первое и второе вместе. Похожее на плотный суп или на негустую кашу.

Крупа есть? давай сюда крупу!

И картошка есть? и картошку добавим!

И лук, и морковь, и курочку, и тушёнку, и горох, и макароны, и что на глаза попалось - и что интуиции подсказала.

Кажется, что папа, художник, подбирал друг к другу съедобные ингредиенты по цвету, по фактуре, по колориту - чтобы на глаз было гармонично и оригинально.

И на запах, и на вкус.

И некоторое время вчерашнее творение не было похоже на то, что выйдет сегодня, а тем более - завтра и послезавтра.

Приключенческий роман.

Один ужин запомнился - удивляясь, я нашёл в рисовой похлёбке одновременно куриные кусочки и фрагменты рыбного филе. И вышло убедительно.

(Поэтому, когда впервые через двадцать лет попробовал испанскую паэлью и нашёл в ней рыбок, креветок и курятину - было чувство, что с отцом встретился, с его сказочным творчеством.)



И постепенно папа нашёл свой стиль, авторский почерк.

Пошли соленья из патиссонов, огурцов, помидоров с невыразимыми добавками из травок, куски картофеля стал запекать на решётке в духовке - и такой хрустящей корки и горячей мякоти не получалось ни у кого и никогда.

Варил варенья из калины, из тыквы, из лепестков роз.

И научился опытным путём делать горшок каши из пшена и тыквы.


И это было, объективно вспоминая - совершенство.

Купил горшок красно-охряного цвета с крышкой.

Тыквы вырастил сам на дачной грядке - они выходили великанами.

Некоторые тыквы приходилось катить по дорожке от грядки до дома, поднять было тяжело и не с руки.

Теперь мне кажется - что в каше ничего, кроме крупы и кусков тыквы и не было.

И - подразумеваемого «топора», животворящей чудесной невидимой вещи, благословляющего мысленного взмаха волшебной палочки.

Отец ставил горшок на стол, открывал крышку - над кашей поднимался пар.

У нас всех троих - у папы, у сестры и у меня - были для этой каши специальные деревянные ложки. Чтобы ладонь не обжигалась, чтобы для уюта и для единства стиля.
Эти миски и ложки были точно из сказки - кто-то ел из моей миски? а кто-то ел моей ложкой?
Отец раскладывал, потом подкладывал по просьбам добавку, потом ещё раз…

И весь горшок в конце концов оставался пуст.

Доскребали последние зерна со дна деревянными ложками.

И наступал покой в сердцах, унимались волнения страсти.

Такую кашу ни раньше, ни позже мы с сестрой не пробовали, рецепта её нет.
А может быть - и не было у неё никакого рецепта.

Была она - как песня, как отцовский негромкий голос.

Кто-то запоёт - и не обернёшься.

А кто-то - заслушаешься так, что всю душу перевернёт.

Хоть слова и мелодия - одни и те же…

18.5.21
батя

(no subject)

В ПОЛЕВЫХ УСЛОВИЯХ

Чаще всего фон вдохновения не запоминается, не до того, если всей душой отдаёшься.

Когда высокая волна поднимает и несёт в неизвестность, и существование переходит в автоматический режим, на автопилоте.

Но было кое-что - что не могло не запомниться, связаться и срифмоваться со стихами, песнями, рассказами, статьями.

В обратной перспективе - это январь 2009-го года.

Тогда новые стихи так или иначе сотрясали жизнь ежедневно - а есть ничего было не надо. В санатории первую неделю вообще ничего не надо было есть, ни крошки.

Поэтому первая лепёшка и запомнилась намертво, те стихи или вообще свободны от телесности, или хрустят, словно первый в жизни преломленный ломоть хлеба. 



Про осень 84-го и весну 89-го - ничего не вспоминается, что давали, то и ел, не обращая внимания.

Спасибо говорил.

А вот когда пришла долгая волна 91-го-92-го - это крепко запомнилось.

Оставляли меня одного с собакой дома, почти никуда я не выходил, только на концерт, чтобы заработать, или с Чунькой погулять.

Никаких детских стихотворений и рассказов раньше я не писал - и это стало занимать почти всё светлое и тёмное время.

И готовил я себе сам, а это надо было делать хотя бы отчасти сознательно.

И - хорошо помню - чтобы не отвлекаться, решил сэкономить на времени - было чуть за тридцать и здоровья хватало - перешёл на бутерброды и чай.

Почти по солдатскому рецепту, отрежешь четверть батона, намажешь маслом и сверху положишь то, что найдёшь в холодильнике. Кусок сыра или кусок любительской колбасы, или мёд, или варенье - это всё равно.

Чай заваривал крепкий, чёрный - и сахару не жалел.
И - свободен.

А запомнил - потому что временно перешёл на сухой паёк, на полевой режим. Заправился - и в новый переход.

И с тех пор те первые книги - книга детских стихотворений и книга с повестью и с рассказами - для меня имеют солдатскую ауру, походный запах и вкус. 

И вполне вероятно - для читателя тоже, только мало кто может отдать отчёт в том, что чувствует заочно.

И с весны до осени 2004-го года - тогда написались песни на диск «Между нами», а то, что не вошло - допечатывал в следующих акустических проектах.

И вещи складывались сами собой, никогда раньше я не играл с ритмикой, никогда раньше музыка и интонация не меняли длительность произнесения стихотворной строки, а тут внезапно все эти доморощенные открытия посыпались из ниоткуда.

(Дулов, кстати, всегда так и писал. А я раньше (и позже?) - почти никогда.)



Каникулы, речка, скрипучий песок,

Мечты, колебания…



- вторая короткая строка поётся в два-три раза дольше, чем первая. Первая - скороговорка, вторая - вокализ.


И почти во всех вещах тех месяцев - это есть.

И стилистика, и тематика совершенно освежились, и всё, что раньше не работало - срабатывать стало само.

Никогда не мог написать посвящение Лене Шварц - и вдруг свободно, про письма, мы в те годы были в бумажной переписке.
И никогда раньше мне не приходило в голову, что можно просто посмотреть в окно, что-то увидеть или услышать то, что бессловесно сказано в окне - и написать стихи или песню под диктовку.
Увидел, помню, кирпичную стену соседнего дома и осеннее небо над ней - и записал слова и музыку «Часы на башне», и посвятил Лёше Захаренкову, по стилистическому сродству и любви.

А так как весь день до вечера принадлежал одиночеству - то перешёл опять на полевой режим.

Только иначе, годы были другие и Грецию я уже видывал несколько раз.

И прикинув - что летом можно сделать быстро и что не надоест - стал крошить греческий салат.

По-отцовскому принципу - как делается каша из топора. Что есть - то и идёт в дело.

Нет огурцов - пойдут листья салата. Нет брынзы - идёт сыр или творог.
Лук, помидор и маслины были всегда, правда, не кончались.

И ломоть белого хлеба.

Смахнул - и свободен.

И отныне вещи того лета для меня - пахнут морем и камнем, большим пешим и морским переходом, случайной таверной на берегу.

И вполне вероятно - для читателя тоже, только мало кто может отдать отчёт в том, что чувствует заочно.



15.5.21