Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

батя

(no subject)

ФАЗАН - ОТДЕЛЬНО, САЗАН - ОТДЕЛЬНО

Когда Пиросмани спросили - в чём состоит его творческий метод? - художник ответил:
«Живописать надо так: фазан - отдельно, сазан - отдельно».

Это казалось далеко в другой жизни, в художественной школе и в институте учили связи предметов, атмосфере, воздуху, непрерывной пластической и колористической связности - то есть тому, что картина и есть одна единственная вещь целиком, а фигуры, её составляющие, - части целого.
А так, как Пиросмани пишет красками и словами - так дети рисуют, наивные художники, старинные иконописцы.
И так мастера вещи изготавливают - ложки, браслеты, кольца, сапоги…
Не смешивая элементы, а так, как Хармс писал в письме - работая «чистотой внутреннего строя».

А чистота внутреннего строя - неуязвимость тлену и греху, равенство своему личному предназначению.
Видишь небольшую просфору - она целиком вся из одного освящённого хлеба, и форма её - завершена полностью, не зависимо от размера. Вся закруглена и подвёрнута, нет «слабых мест» - не подкопаться.

Дома это заметно не сразу, и остро видно издалека - в краю чужом, в Греции.

Здесь вещи себе верны, призванию своему,
Земля всей земле, равны хлеб хлебу, вино вину,

Дом дому, который бел, из камня стена и пол,
Крошится песок и мел, но сморщен оливы ствол, 

Столетней старухи взгляд, праправнук сказал «агу»,
И каждый предмет вновь свят в семейном вещей кругу,

Округл, угловат, протёрт до сути своей, промыт
Морскою водой, как порт, придя в настоящий вид,

Он выстоял на ветру, под жаром лучей дневным,
У вечности на пиру пирует, родной с родным,

Вот стол во дворе, скамья, под лампой вечерней круг
Желтеет, цикад семья, в ночи каждый слышен звук,

Лежит, ноздреват, ломоть простой, как святая плоть,
И в чаше простой вино, простое, как кровь - оно

Простое, как песней песнь, жизнь жизней и книга книг,
Как слово сказать «аз есмь», чтоб мир целиком возник.

И в Марокко поражало, что предметы, их окраска, пластика - избегают повторов, каждый волосок - личность.

Потом заговорили и свои - то есть они всегда рассказывали истории о себе - швейная машинка, тапочки, варежки, гречка, книга Детгиза и так очень далеко далее - но вообще все свои. Чтобы звучал складно хор - надо бы, чтобы звучал наособицу каждый голос, со всеми в лад - но отдельно, персонально неприступно тлену, обозримо со всех сторон.
И - помимо намерения и воли - рассказы об отце «Зримый ветер» - все рассказывая об отце - но и каждый рассказ говорил об одной особой отцовской вещи, или о живом создании.
Опасная бритва, чайник с крещенской водой, холщовый мешок зерна, крыло самолёта ПО-2, яблоко, подаренное детьми в голодный день, зеркальная фотокамера, самодельные солдатики, свисток из прутика ивы, акварель на торшоне или на крафте, стена в квартире, внезапно окрашенная в красный цвет, ёж, снежинка, впервые увиденная южным человеком, бюстик Пушкина с бакенбардами…
Всякий из этих предметов или созданий, говоря собой о человеке и о Творце - имел чистоту внутреннего строя - и обладает ею до сих пор.

В сущности, стихи и рассказы стремятся к этому чем далее, тем сильнее - не к тому, чтобы совсем стать вещью или бусами предметов - но к чистоте и неприступности каждого из своих элементов.
(Есть и противодвижение - к естественности бормотания, непрерывной напевности, освобождённой энергии - но это корректирующие друг друга невольные стратегии.)

А последнее, что натолкнуло на эти соображения - кадр из предпоследнего рассказа.
Узелок со съедобными вещами, который берёшь с собой в железную дорогу.
Светлый платок с рисунком мелкими скромными цветочками.
Кусок чёрного хлеба.
Варёное желтоватое яйцо.
Красный помидор.
Пучок зелёного лука.
Картофелина цвета светлой охры.
Белая соль в маленьком кульке из газеты.
И гранёный стакан кипятка янтарного цвета, пахнущий чаем.

Ни один элемент не повторяет другой, каждый говорит своим вкусом, запахом, цветом, растительным, животным, искусственным или естественным происхождением.
Поэтому и чай лучше пить вприкуску - кипяток отдельно, кусок сахара отдельно.
Так - чище и неприступней.

Фазан - отдельно, сазан - отдельно.

14.6.21
батя

(no subject)

СИРЕНЬ

В художественной школе было у нас две учительницы.

Одна - дочка анималиста Ватагина.

А имя другой забыл, Нина или Зоя звали, маленькая в очках, лет под сорок.

И высокая крупная дочка Ватагина ставила руку и глаз, учила ремесленным элементам, что очень важно. Много говорить она не любила и не умела, наверное - подойдёт и покажет, как надо.
А вот эта маленькая Зоя умела и любила что-нибудь рассказать и расспросить. 
Они всегда вместе с нами занимались, и ездили с нами на наброски в Коломенское и в зоопарк.

Ватагина перспективу поправляет, а маленькая про Петра Фрязина и про нарышкинское барокко рассказывает.


И однажды я сообразил - зачем она этим занимается, разговорами и опекой.


Под новый год увидел я в кинотеатре «Мир» на Цветном фильм «Андрей Рублёв». Нельзя сказать, что много понял в тринадцать лет - но уж траву в воде и лошадей на берегу под солнечным дождём запомнил сразу и навсегда.

И маленькая меня спрашивает в коридоре - ну и как тебе кино?

Я киваю - да, да, мол, очень нравится!

А она глядит на меня и мимо меня задумчиво и говорит сама себе - ну, хорошо… А то есть разные мнения… И я рада слышать, что тебе понравилось…

Ничего себе, думаю про себя… Она рада, что мне Тарковский понравился, можно подумать, что моё мнение кому-то может быть интересно…

Ну, и примерно с тех пор стал я ответственнее относиться к собственному взгляду, стал стараться устно проговаривать чувства и мысли.

А через двадцать лет - и письменно.



И были занятия по истории искусства, про Врубеля.

И Зоя при притушенном свете показывала нам слайды с работ.


Она общие сведения давала, происхождения, учителя, этапы.

А потом сосредоточилась на каждой работе отдельно, композиция, колорит, светотень, игра тёплых и холодных мазков.

Показывает «Сирень». Там светлая тень девушки в углу, а остальное нагая живопись, если дать чёрно-белое фото - ничего не увидишь.

И Зоя, посверкивая очками, раз за разом пыталась что-то высказать - о запахе, о дыхании, о тёплой сирени в сумерках…

И всё слов не подберёт…

И наконец поглядела на нас в полутёмной аудитории и говорит:



«Знаете что… это вот какая живопись… я вам просто от сердца желаю, чтобы вы однажды смогли увидеть того, кого вы полюбите - так, как эта картина Врубеля говорит…»



И я понял, не сразу, но понял - зачем она всем этим с нами занимается, возится со мной.

Она пробивалась к сердцам - как Кайдановский через десять лет в фильме нашего любимого с Зоей Тарковского стихи читал «Вот и лето прошло…» А Солоницын его разоблачал - да знаю я, зачем вы тут нам стишки читаете!



Эта Зоя внушала нам - тринадцатилетним - любовь к искусству и преданность ему так, как миссионер и проповедник пытается внушить тем, кто слушает, веру в Бога и любовь к Нему.

Потому что слушать и смотреть на неё было не совестно - она то и чувствовала, что говорила.


16.5.21


батя

(no subject)

МЕДОВАЯ АКВАРЕЛЬ

На урок рисования в начальной школе надо было приносить с собой акварельные краски.

Обычно родители покупали коробки подешевле, где цветов поменьше, зато количество краски побольше.

Мне давали с собой ленинградскую акварель, она была самая простая и надёжная из профессиональных наборов акварелей.

И кисточки мне отец давал с собой беличьи и колонковые, раз уж художник. Этими кисточками можно было щекотать себя или кого-нибудь за ухом или середину шеи, где растёт «косичка» - было щекотно и не противно.
Воображаешь, что это белка ухом или хвостом задела, уже приключение.

Однажды Зайцева удивлённо сказала, что у неё краски на вкус как мёд. И мы все тоже попробовали языком свои цвета, лизнули свои собственные кирпичики краски в кюветиках, у кого они были в кюветиках, а у кого лепёшки акварели были наклеены на картон - то лепёшки.
А потом стали подходить к Зайцевой и один за другим попробовали её акварельные кирпичики.

На вкус они были медовые, это было невероятно.

Казалось, что в оранжевой, жёлтой, коричневой краске мёд чувствовался сильнее, эти краски сами были медового янтарного цвета.
Как пчелиные соты.

Школьницы носили чёрные фартуки и форму коричневого цвета, а у школьников форма была серая и шероховатая.

А белые пришитые воротнички были и у девочек и у мальчиков.

Мы проверяли жальцами разноцветные бутоны акварели на медоносность, и скоро стали перемазаны цветной пыльцой со лба до подбородка - как бабочки, пчёлы и шмели.

И выяснилось, что медовая акварель есть не только у Зайцевой.

Рой покопошился в весеннем воздухе над клумбой, пожужжал, потолкался - а потом все разлетелись по своим гнёздам и продолжили заниматься живописью.
И мысли прихотливо перелетали с одного воображаемого цветка на другой.


Представлялось, что художник на пленэре никогда не останется голоден, у него всегда есть при себе медовые краски.

Или что над головой и кистью свободного художника на опушке всегда будут кружится пчёлы, садится на кончик кисти или пить из банки с разноцветной водой.
И все пчёлы станут различных акварельных оттенков.
И у них будет разноцветный мёд в разноцветном улье.

Например.

26.4.21
батя

(no subject)

ФАЛЬК

У Роберта Фалька есть несколько полотен, где на столе лежат клубни картошки.

И на картине военных лет, и пятидесятых.

Работу 1955-го года - я видел в частном собрании, в обычной московской квартире.

Отец хозяина был одним из двух-трёх великих московских послевоенных собирателей, и был знаком с художником.

В собрании есть натюрморт с лимонами, они светятся как французские вечерние фонари на бульваре.

И - хозяин, Володя мне сказал - что Фальк незадолго перед смертью приходил к отцу, чтобы посмотреть на свой натюрморт, на вечерние лёгкие огни счастливых лет.

Картина с картофелем была большая, музейного формата.
Пространства в комнате не хватало, чтобы отступить достаточно далеко и охватить взглядом целое. Но я уже знал, что следует сделать в таком случае - просто прищурился вблизи - и всё понял.

А сама живопись и предполагала близкое рассматривание. 



В тусклых коричневатых сумерках виден дальний и боковой край стола или грубого табурета, на нём в небольшой корзине лежат картофелины - и несколько рядом.

И - всё.

Цвет от глубокой умбры через сепию, охру к нескольким каплям красной охры или кармина на нескольких клубнях в корзине.

Впечатление, что их только что вынули из кострища, они посверкивают как угли в потухшем костре.

Рисунок, силуэты, пластика самая скромнейшая, проще не бывает - в сущности, глядеть не на что. Экспрессия нулевая.
Почти не за что зацепиться быстрым взглядом.

И нет иного пути - как унять дыхание, замереть, отвлечься от собственных мыслей и чувств - и вглядеться подробно.

И вещи сами заговорят.

Каждая картофелина - единственная по пластике, по абрису и по лепке - чуть отлична от остальных. Каждая портретна - а занимает своё место в целом, в многофигурной композиции, ведёт свою партию.

Художник не может (не хочет или не имеет права) высказаться громко и эффектно - и разговаривает молча, «мычит» гармонию без слов и мелодии.
Можно расслышать музыку самой земли, праха, из которого создан Адам.

Слышно дыхание холодного и голодного угла, окружённого войной. Вообще - русской кроткой участи. Где каждая картофелина - драгоценность, слиток тёмного золота, сгусток завтрашнего дня, самой жизни.


И есть ещё безмолвный взгляд - инопланетянина, французского живописца, ведающего в искусстве всё, владыки и слуги всего мирового пластического и цветового богатства - который вынужден выглядеть советским художником, членом МОСХа, посетителем собраний и худсоветов. Отличаться не слишком от окружения - как клубень от клубня на древесном табурете.

И всё же шепнуть о Шардене, Сезанне и Ван-Гоге поверх голов.
То есть этот смиреннейший натюрморт - и голос бытия, и ландшафт, вкус и запах эпохи, и весть о братстве художников всех времён, и тайный автопортрет.

И в конце концов - и секретное зеркало для того, кто видит картину.

Эта живопись вся из простой и сложной «азбуки морзе» - и даже немалый формат её - сигнал.
Не подавай виду - но этот знак для тебя. Останешься наедине, без свидетелей - знай, что сокровище здесь…

11.4.21
батя

(no subject)

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

С Аркашей мы в Москве встречались только тогда, когда наши родители съезжались на праздник. И брали нас с собой - к ним или к нам домой.

Было нам лет по десять, одиннадцать.

Побудем с взрослыми за общим столом, доберёмся до чая с тортом - а потом уходим в свой угол, в соседнюю комнату и всё время только наше.

В машинки и солдатики мы уже не играли, рисовать вместе попробовали, но общего языка не нашли. Я-то занимался уже в художественном кружке, а Аркаша умел рисовать только носатых тёток в профиль с пучком волос на затылке, типа как Мишка Кочетков русалок рисует - облезлый хвост и шнобель с бородавкой.
И - кажется - по предложению Аркаши стали мы пробовать писать стихи и рассказы - самые первые стихи и рассказы в моей жизни. Этого не умели делать ни он, ни я - и всё было ужасно интересно. Писали то вместе, то врозь, потом читали вслух и падали со стульев на пол от смеха. Аркаша хохочет до сих пор так, как никто в мире - взвизгивая, брызгая слезами, хватаясь за живот и валясь на бок.

Это заразительно неотвратимо - и я тоже плакал и валился на бок, конечно.

Аркаша вспомнит цитату из Швейка - а ты-то что делать умеешь? да вот - нужники чищу.

И я тут же помираю от смеха. Я ещё не знал, что такое «нужник», и воображение рисовало что-то вроде нужного для чего-то ножика, который для смеха называли «нужник», какой-то неизвестный нужничок.

Много ли для смешинки нужно в одиннадцать лет…

И порой просто разговаривали на случайные темы.
То, что Аркаша и я отчасти - евреи - нам было к тому времени известно, эту повестку мы самостоятельно врозь проехали.
А тогда зашёл разговор о классах, мы классовое устройство общества проходили в школе. Классов за окном было два - рабочие и крестьяне. Были ещё прослойки - служащие и интеллигенция.
Сами мы с Аркашей ещё никуда не принадлежали по малолетству, стали соображать, кто наши родители хотя бы.
«У тебя кто отец?» - спрашиваю.

«Инженер! А у тебя?»

«А у меня - художник!»

Аркаша что-то прикинул в уме и побледнел.

Я взглянул на его заразительную бледность и тоже побледнел.
…Стало быть - интеллигенция…
Почему-то это раньше никогда не приходило в голову - что «хлипкая, вшивая, шляпу надел, а ещё в очках и так далее» интеллигенция - тоже относится лично ко мне, как и неожиданная национальность.
Но нас было в этот миг откровения как минимум двое - и тяжесть упала на плечи в два раза полегче…



И мы снова стали писать фантастические рассказы про Тунгусский метеорит - да не нужник ли это свалился из-за облаков? - и снова стали взвизгивать, брызгать слезами от смеха и валиться на бок. 


батя

(no subject)

"КУСТ"

РУССКИЙ ХУДОЖНИК РЕМБРАНДТ


«…разумеется, М. знала пьесу Чехова. Дело в том, что европейцы понимают Чехова, Толстого и Достоевского как своё. Не как экзотику - а как и общее, и своё собственное культурное достояние…»

(И Станиславского, и Рахманинова, и Чайковского и т.д.)



Это случайно молвилось в частном письме, я написал, что в МХАТ ходили на пьесу Чехова с подругой из Генуи, и меня спросили письменно - что ж, она без перевода понимала, о чём речь?

А потом почесал мысленно затылок - а ведь это верно и в обратной перспективе. Некоторых - а то и многих - писателей, художников и композиторов мы не чувствуем и не воспринимаем как иностранцев.

Рембрандт не про себя мне рассказывает - а про меня.

И Шопен музыкой говорит про меня. Про какой-то чистый, не утраченный юный угол души, где листва и ветерок.

И Сервантеса, Андерсена, Диккенса, Марка Твена мы читаем про себя, про нас.

А Рафаэль - вообще «русский художник». И Брейгель.

И импрессионисты.

И Моцарт обязательно.
И кино есть «русское» - как Чаплин и неореализм.
Сестра моя считает, что японская акварель - это «русское художество».



Святого Николая Угодника чувствуем как родного дедушку.

А если Святой Франциск и не прославлен, вроде - а сердце уж само к нему лежит, не прикажешь сердцу-то - как с птицами о Боге-то не поговорить?


Даже на моей памяти из ниоткуда возникли русская музыкальная группа Битлз, русские писатели Маркес, Борхес, Честертон и Толкиен, и все те, кто про меня и про моих московских и питерских знакомых книги написали.

батя

(no subject)

"КУСТ"

ЦВЕТНЫЕ СТЁКЛЫШКИ

Порой покажется, что то, что вспомнишь и назовёшь - то и пропадёт.

А потом стало понятно, что то, про что не забудешь, про что не умолчишь - то цело и останется.
Вспомнишь с любовью - ангел-хранитель места, его гениус лоци и встряхнётся, уловив незримое и неслышное другим внимание.

«Новослободская» - первая моя подземная станция в жизни, дом был рядом. Была ещё новенькая в пятидесятых, на четыре года старше меня.

Светилась цветными стёклышками, световой витражной живописью - как сказочное чудо.

Сама Марьина Роща, Тихвинская, Сущёвский, Палиха были тускловатые, почти чёрно-белые, красный флаг иногда вспыхивал на углу и небо сияло голубизной.

А под землёй начинался праздник.
И праздник именно для детей, по их интересу и по росту. Станция была яркая, живая, цветы все разные и округлые, своды невысокие, нигде ни одного острого угла, и голову задирать не надо.

Гномы, которые - как я догадывался - построили это секретное подземное святилище - народец невысокий и дотошный.

Потом прочёл, что витражи делали в Латвии, из оконного стекла для костёлов. То есть - «гномы» и сделали. По коринскому рисунку.

Переехали подальше - а отец на «Новослободскую» каждый день приезжал, студия рядом, где работал. А работа - примерно то же самое, что и витраж, цветное рисованное кино. Как на витражных окнах - контур обведён, внутри чистым цветом залито, луч света из проектора сквозь плёнку пролетает - да ещё и двигается картинка, и говорит, и музыка играет.
И много лет раз в неделю в кружок мультипликации приезжал, или к отцу на просмотр новых законченных мультфильмов или дублированных игровых, там ещё и дубляж был, Фантомаса показывали на месяц раньше, чем в кино.

А потом к Захару в мастерскую ездил, а потом и сам жил недалеко, и друзья и подруги там жили, а потом каждый день пересадку с Менделеевской на кольцо делал, и каждый раз притормаживал - как уж куда ни спешил - и разглядывал цветные стёклышки, и всегда находилось что-то новое, на что раньше внимание не обращал.

Конечно, мне всегда нравились и Маяковская и Добрынинская, и некоторые другие.

Но «Новослободская» - так уж вышло - это и есть моя Москва, её подземное сокровище, видимое не всем лицо, наш с ней общий секрет, намоленные цветные стёклышки…
батя

(no subject)

"КУСТ"

ВЕСНОЙ ПАХНЕТ

Стоит в январе сойти снегу, пролиться дождю и земле чуть пригреться на солнце - чувствуется весна.
Рано ещё, никак ни ко времени, а вдохнёшь воздух - весной пахнет.
Оказывается - у земли всё наготове, только дай отмашку - тут же будет весна.

Выходишь из дома - свет весенний.
Сразу и не поймёшь, отчего. Приглядишься - точно, весенний свет.
Зимний воздух морозен, прозрачен, незамутнён, словно чуть потрескивает - так видно далеко и отчётливо.
А тут вдруг - всё вещи чуть светятся, немного размыты, словно их окунули в акварель. В атмосфере микроскопические капельки висят, пылинки поднялись, рассеивают солнечные лучи, смягчают контуры предметов.
То ещё не «весна света», а что-то другое, ещё более раннее - «весна воздуха».

Зимний птичий голос - вороний карк. Есть ли снег, нет ли, ветер ли пронизывает - эти скрипят железом по стеклу, каркают, вещают про своё, надрывая души - а кого и бодрит громкое карканье, как острые ветки ломаются или наст хрустит…
А сейчас проходишь сквер - голоса свыше высокие и детские, синички пищат, другая мелочь.
А ворона если и каркнет - то из последнего ряда общего хора, не в самое ухо, а куда-то мимо, негромко и далеко.

В парке жена показывает на магнолию - гляди, мол, почки. И точно, гляжу - наготове, не распускаются ещё, а один-второй мешочек на пробу зелёный язычок высунул, пощупать, что в мире делается. Как палец, облизнув, поднимают в небо - узнать, откуда ветер дует.
А если ложная тревога - то тут же и обратно можно язык втянуть внутрь и зубы на замок…

Сидим на скамейке - так уж припекло, что дерево тёплое и шапку можно снять, и пожалеть, что солнцезащитные очки дома оставили.
И слышу знакомое и невозможное тихое «жжжж», и вижу - оранжевый в крапинку тонкий жучок-пожарник вьётся рядом с кепкой, длинными усами шевелит.
Да он-то откуда взялся?
И скоро как взялся-то, будто два месяца за дверью простоял, прислушиваясь и принюхиваясь - не потянет ли весной, эх, пора не пора, а пойду-ка со двора, где наша не пропадала…

...А вчера ещё снег на земле лежал.
батя

(no subject)

"КУСТ"

БЕЗ ДРУЗЕЙ

В середине шестидесятых остался я без друзей.
Те, кто помоложе, - только что или ещё не родились, и до тех, кто старше - через несколько лет сам дорос.
Дошкольные приятели разошлись по разным школам и классам, с дачными знакомыми мы зимой не общались, а в школе и во дворе друзей не появилось.
И на лыжах в будни я вынужден был ходить в одиночку.
Скучно одному не было, но не хватало того, что было тогда словами выразить невозможно.
Того, кто был бы недалеко, видел бы, что со мной происходит.
С кем переглянуться бы в мире.
И в выходные со мной ходил отец. Брал вторую пару лыж - и ходили по Леоновскому лесу, или по Сокольникам, или в рощице у скульптуры рабочего и колхозницы.
И отец смотрел, как я научился с гор кататься. Я уже умел подпрыгивать с небольших трамплинов и изображать слалом. Насколько это было возможно на полужёстких креплениях.
И в кино ходили, в кинотеатр повторного фильма, иногда даже на два сеанса подряд - если оба фильма стоящие.
Неореализм смотрели чаще всего.
И в Пушкинский музей тоже ходили.
А летом отец ездил со мной на главном велосипеде, на «Украине», а я брал уж по такому случаю дамский, бывший Галин.
И уезжали далеко, дальше Казанского и Рахманова, в леса, к какой-то забытой деревне Власово. И на опушке безлюдная маленькая церковь стояла, к ней и дорога заросла, ветер траву колебал без звука.
И на родину к отцу, в Бабку ездили вдвоём.
Помню, 31 декабря пошли вдвоём в кино, «Андрея Рублёва» смотреть. Сеанс кончился часов в десять вечера, пока домой вернулись - новый год наступил.
Научил меня отец играть на балалайке, потом на гитаре, ещё на семиструнном строе.
Стал сам показывать, как надо рисовать - а потом отвёл в кружок рисования при Доме кино.
А дома читали каждый своё, сидели вокруг стола под лампой - и читали свои книги. Но я тоже отцовские книги читал, если было интересно, историю России с древнейших времён Соловьёва, у нас один том был, про нашествие Батыя.
Когда я в школу пошёл, у нашего телевизора как раз предохранитель вылетел - и отец сказал, что телевизор пришёл в негодность, пусть стоит как мебель, с тёмным экраном. Он и простоял выключенный десять лет.
Это отец так решил в 1963-м году, простодушной хитростью исключил телевидение, пока школу не закончу.
Потом уж я, через века, об этом догадался - и старшая сестра призналась.

…И вышло так - что я не смог в те годы почувствовать, что у меня нет друзей. Отец был со мной столько времени, сколько мне было необходимо - почти всё моё свободное от учёбы и домашних заданий время.
И только теперь я понимаю - что и отец был занят со мной всё своё свободное от работы время.
А потом, когда завелись у меня наконец дружбы, близкие приятельства с ровесниками, со старшими, а потом с молодёжью - отец спокойно и свободно остался чуть в стороне, там, где и был всегда.
Можно было и отойти совсем далеко.
А можно было и в любой миг вернуться.

…И вот что странно - про то, как отец был со мной в раннем детстве - помнил всегда прекрасно, и часто вспоминал, и стихи и песни писал про это.
А про то, что отец был всегда рядом со мной и потом, почти до института, вместо всех друзей прошлых и будущих, на их незанятом месте - не помнил, не вспоминал никогда.
Только сейчас, бог весть в каком веке и краю - словно влажной тряпкой окно протёрли - и видно стало всё в подробностях, очень далеко.

…Едем по деревенской дороге рядом на скрипящих велосипедах, через поля, к безымянной церкви на незнакомой опушке.
Облака в синем небе плывут.
И ветер шевелит волосы…
батя

(no subject)

ЦИРК ДОЛЖЕН ГАСТРОЛИРОВАТЬ

Несколько раз Тотошка помахал нам хвостиком через реку времён, нашёл - как передать привет.

Недавно мне впервые рассказали, что пудель, оказывается - убегал время от времени на гастроли. Как у всякого театра: лето - это время разъездов, гастролей.
Мы про это и не ведали, мы считали, что вся жизнь Тотошки проходит на наших глазах. То есть - вся наша жизнь проходит на его глазах, под его пристрастным приглядом и при его деятельном участии.
В семье было шесть человек - за каждым глаз да глаз, у каждого свой характер, художественные вкусы, своё образование и любимые телевизионные передачи.
Кто бы про рабыню Изауру посмотрел, а кто бы Спокойной ночи, малыши.

Но пуделя было слишком много - его хватало и на Изауру, и на программу Взгляд, и на Спокойной ночи, и на всё семейство вместе, и на каждого персонально - с индивидуальным ключом и подходом.
И в летние вечера Тотошка совершал, оказывается, молниеносные гастрольные туры.
Тётя Женя, Евгения Павловна - мать Захара - рассказывала, как прибегал к ним на участок Тотошка, призывным музыкальным лаем собирал зрителей вокруг себя в кружок и - словно лев Бонифаций - давал цирковое представление. Когда стрижка была новая - он и напоминал игрушечного льва - грива, лапы, поджарость, только хвост короткий, одна кисточка.
То есть - до попрошайничества не опускался, совершенно честно зарабатывал небольшой гонорар, исполнял свой долг артистизма.

К нашему изумлению - оказывается, у пуделя была своя отдельная от нас - своя собственная профессиональная, а то и личная жизнь.
Туда не проникал взгляд домашних, там Тотошка распоряжался собой и своим временем как взрослый, следующий своему призванию, хотел написать «человек» - но напишем: «мужчина».

…Мысленно вижу - где разворачивалось шапито. Там, где жили дети, и там, где старшие могли бы ценить искусство цирка.
На наших дачах было несколько таких участков, заповедников тех, кто способен поверить в чудо, но этого стесняется.
Это только кажется на первый взгляд, что цирк элементарен, что он - развлечение для плебса. Цирк - тончайшее воздушное художество, волшебная ткань без швов.

…Звенел хор кузнечиков, включался вечерний софит солнечного луча, шелестела листва аплодисментов…
Тотошка трусил в травке по кругу, раскланивался как Арамис, и представление - начиналось!