Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

батя

(no subject)

"КУСТ"

ЕСЛИ БЫ КИНО СНИМАЛ ДЕКАРТ

Трюффо, подобно Хичкоку, ставит фильм сцена за сценой - как доказывает теорему. Только вместо чисел и уравнений - декартовские их подобия - пластические, цветовые, звуковые, монтажные. И сами вещи - и символы вещей.
Трюффо сначала был кинокритиком - а потом стал режиссёром. И в режиссуре он остался кинокритиком - он собирал кино, одновременно интерпретируя его, прокладывая путь зрителя и искомому (и заранее известному) ответу - «стрелками». Голосом предметов, их косвенным, нужным для сюжета, смыслом - и это был второй фильм, который поставлен параллельно первому.

Вот наиболее чистый, химически незамутнённый образец.
«Невеста была в чёрном», 1968 год, Жанна Моро в главной роли, в ролях мужчин артисты сплошь знакомые и запоминающиеся, но которые всю жизнь потом играли второстепенные роли, у французов был экономный выбор типажей. Словно не кинематограф - а театральная труппа.
Героиня Моро ходит всегда в чёрном, или с чёрными деталями туалета. Она осуществляет план мести - когда-то пятеро молодых людей случайно застрелили её жениха на пороге церкви. Это был несчастный случай.
Девушка выследила всех, аккуратно, крайне интеллигентно и разнообразно управилась с тремя.
Никого не жалко, кстати, и за девушку не переживаешь. Снято так - что следишь за простым преступным мастерством и логикой.
Одного - он был мошенник - на её глазах арестовали по постороннему поводу и увезли в тюрьму.
И она берётся за предпоследнего, тот коммерческий художник. Знакомится с ним, набивается в натурщицы, он её много рисует, делает наброски, делает портрет, пишет её в наряде Артемиды, влюбляется - и сам для себя на стене над своей кроватью по памяти рисует её лежащую в полный рост, очень похожую - и завешивает ковриком.
После того, как она его успокаивает - стрелой из лука не получилось, как ожидали все зрители - она позировала в позе Артемиды в тунике с натянутой тетивой - получилось как-то по другому, за кадром - она вырезает из рам все свои изображения, уничтожает все рисунки себя - и случайно обнаруживает за ковром ещё один свой портрет. Взяв банку с чёрной краской и кисточку, макает, подносит к нарисованному лицу - и вдруг задумывается, делает паузу и кладёт кисточку обратно.
И на следующий день приходит на похороны в чёрной фате, занавесив всё лицо именно так, как она собиралась его закрасить. Её узнают, сдёрнув ткань, арестовывают, она во всём признаётся, её сажают в тюрьму.
В тюрьме полкоридора - камеры с женщинами, полкоридора - с мужчинами.
Обед развозит смешанная бригада, раздатчик с половником и две девушки - одна из них Жанна. Жанна ворует в разделочной нож, прячет под кухонное полотенце, столик на колёсах вывозится на дело…
В одной из мужских камер за коридорным поворотом сидит тот самый лысый мошенник, последний из пятерых.
(Она продумала в тот решительный момент, с кисточкой в руке - как ей попасть в тюрьму, чтобы закончить дело.)
Тележка уезжает за угол, доносится звон ключа и железный стук двери…
Слышится громкий крик…
Из глубины кадра выплывает слово:

FIN
батя

(no subject)

КУСТ

СТАРОМОДНАЯ ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ

Новости на радио "Культура" (это не хохма, только что своими ушами слышал):
"...разоблачена преступная группировка, занимавшаяся торговлей мороженым. Один из задержанных - офицер Вооруженных Сил..."

Живо воображаешь, как мошенник тайно снимает где-нибудь в утренней подворотне мундир и быстро, озираясь, облачается в белый колпак и фартук.

Это услышано и записано тогда же - в Москве в 2006-м году.
А вот недавняя уголовная сводка, в сердце Европы дело происходит:

Неизвестный злоумышленник угнал фуру с детскими игрушками, шоколадными сладостями и эклерами, разгрузил в окрестностях Будапешта и оставил пустую машину с ключом зажигания в скважине.
Прибывшие на место преступления полицейские ещё чувствовали в грузовом отсеке запах нового года.

И второй раз на фоне морального императива осуждения преступности – само собой пробивается что-то вроде умиления. Какая-то противоречивая радость от того, что старомодная человечность ещё существует.
Чем далее – тем преступления становятся всё анонимнее, без соприкосновения человека с человеком, работой на удалёнке. Вскрыл виртуальный банк и скинул быстро сворованное на фиктивный счёт.

Но бывают, оказывается, ещё Деточкины и мечты о цветике-семицветике, ну, кто будет эклеры и шоколадки продавать в розницу? Небось, думаешь, сиротскому дому для праздника подарки. А если даже и в розницу – всё равно никому детские игрушки, сладости и мороженое не нужны, кроме детей. А если некоторым и нужны – то всё равно именно дети им больше всех радуются, а значит – игрушки, сладости и мороженое мира принадлежат им по царскому праву первой руки.
То есть – по праву радости и благодарности.
батя

(no subject)

НА СОРОКОВУЮ ГОДОВЩИНУ УБИЙСТВА ХОМЯКА

1.

Как я искал тебя, искал,
Как мать меня б искала.
Ты - лапки в блюдце полоскал,
И два клычка оскала.
Ты верил мне, меня любил.
И я тебя убил.

Я ль не пластался в пыли, я ли не
Шарил ли под гардеробом,
Прахом дышал, надрывая во тьме
Глаз полоумным циклопом.
Где ты, заблудшая в нетях овца?
Приди за пазуху, к груди отца.

И вот он лежит, кротко лапки сложив,
Нечайно раздавленый дверью.
Он, верно, молился мне... В то, что я жив,
Он верил, он звал. Я - не верю.
Приспала младенца преступная дщерь.
С тех пор в смерть распахнута дверь.

2.

Бродит в крови сновидения сок.
Батюшка Оле Лукойе,
Ты ли под веки подсыпал песок,
Слёз не сморгнуть, что такое?
Ангел Желаний разбудит врасплох,
Что я скажу, ах и ох...

Ах, полумглу, новогоднюю ель,
Счастья огни шаровые,
Ах, Ангел, те, о ком сердце досель
Плачет, пусть будут живые.
Если же нет, для начала пока,
Ох - воскреси хомяка.

2009
кораблик

(no subject)

СВЯЗАЛСЯ ЧЁРТ С МЛАДЕНЦЕМ

В Марьиной Роще у меня был один приятель, Шура. Мне было года три, ему около двадцати. Потом песенка написалась, вот эта:
Соседи слесарь и артист –
Борьба, работа.
У Зинки сын рецидивист –
Мечта, свобода.

Кто выпивал, кто напевал –
Вот так и жили.
А Шурка вещи воровал,
Мы с ним дружили.

Большая оттепель в стране,
Всемирный атом.
Три с половиной было мне
В шестидесятом.

Радиосказочная быль
И «Угадай-ка».
И маму звали не Рахиль,
А просто Райка.

Москва сосульками цвела,
Фили, Тверская.
Душа на подвиги звала
Меня морская.

Рабочий прятал под кровать
Болты-железки.
А Шурка мне давал играть
Крючки и лески.

На кухне парят и варят.
Котлы, веревки.
У Зинки парень, говорят,
В командировке.

Артист на радостях пошил
Костюм двубортный.
Я в детстве с Шуркою дружил.
А он был добрый.

Не бог весть что за текст, но смысл понятен, именно это я и хотел сказать.

И как-то перебрал, перещупал по швам всю жизнь, встречи, безотчетные человеческие притяжения и отталкивания – а ведь всё так всегда и оставалось. И никогда иначе. В первых классах школы я каждый день бился до первой крови с нашими шалунами и провокаторами, дворовой мелочью, вынуждали огрызаться и обижали до слез. Пока не пришел Саня Ермаков, остроглазый, маленький, точный в движениях, бешеный в гневе. Безошибочно нацеленный на большую яркую преступную биографию. И со мной-то он и связался с единственным из класса, просто так, не для темных дел, души ради.
В армии ко мне в клуб много народу ходило служивого, а прилип «Буря», литвин Бураускас. Глаза шальные и умные, собранный и расслабленный аки молодой лев, и словно тесно ему было и в гимнастерке и в жизни.
Демобилизовался раньше меня, вернулся в Литовскую ССР, на гражданке сел почти сразу за убийство, если не расстреляли, не помню уже.
И в институте самые отпетые из отпетых со мной водились, талантливые и безбашенные, душевно не двуличные.
И в любой большой или малой компании бывший «афганец» или «чеченец» безошибочно находит меня – рядом побыть, помолчать, выпить за ребят, покачать обреченной головой. (А Славик погиб на Кавказе. Огромный, неторопливый майор, сидим в загородном доме, а глаза полуживые уже, горькие - ну куда тебя опять несёт, говорю? Ведь жена, дочка, подумай... Ну, он и покачал головой – да что я еще делать-то умею, воевать только... И погиб через неделю, брали в горах банду, пуля рикошетом около подмышки под бронежилет влетела...)
И из больших нынешних воротил – если кто и зацеплялся на долгое время – то самый отчаянный, рисковый, самый главный начальник всех своих директоров, над которым начальников нет, только Бог в небесах.
И живые поэты – если на кого и выводила участь – то уж чтобы без инстинкта самосохранения, чтобы уж всё до потрохов пылало, пан или пропал. Миронов, Вениамин Блаженный, Лена Шварц, о боже... (А Берестов сам был младенец – наверное, это я для него был – для аллегорического Петруши Гринёва – Пугачёвым в дарёном тулупчике.)
Да и в песне – ни одного конформиста рядом, все прямодушные и бешеные, все жертвенные.

Боязливый, от всего трепещущий, опасливый, страшащийся физической боли – куда же кидает всю жизнь, намекает она на что? Кажется, ведь так и сидим за вечным столом, Пётр Андреевич отстать от сволочи моими устами советует, а вожатый, усмехаясь, сказку про ворона и орла рассказывает. Словно поговорить ему по душам – больше не с кем...

29.4.15
батя

(no subject)

НА СОРОКОВУЮ ГОДОВЩИНУ УБИЙСТВА ХОМЯКА

1.

Как я искал тебя, искал,
Как мать меня б искала.
Ты - лапки в блюдце полоскал,
И два клычка оскала.
Ты верил мне, меня любил.
И я тебя убил.

Я ль не пластался в пыли, я ли не
Шарил ли под гардеробом,
Прахом дышал, надрывая во тьме
Глаз полоумным циклопом.
Где ты, заблудшая в нетях овца?
Приди за пазуху, к груди отца.

И вот он лежит, кротко лапки сложив,
Нечайно раздавленый дверью.
Он, верно, молился мне... В то, что я жив,
Он верил, он звал. Я - не верю.
Приспала младенца преступная дщерь.
С тех пор в смерть распахнута дверь.

2.

Бродит в крови сновидения сок.
Батюшка Оле Лукойе,
Ты ли под веки подсыпал песок,
Слёз не сморгнуть, что такое?
Ангел Желаний разбудит врасплох,
Что я скажу, ах и ох...

Ах, полумглу, новогоднюю ель,
Счастья огни шаровые,
Ах, Ангел, те, о ком сердце досель
Плачет, пусть будут живые.
Если же нет, для начала пока,
Ох - воскреси хомяка.

2-3.02.09
батя

СЮЖЕТ

(быль)

К осени 79-го, после прочтения «Архипелага», стало вдруг хрустально ясно, что никакой возможности примирения с советской окружающей натурой не предвидится и не ожидается. В такую систему встроиться невероятно. Совестно вообще-то.

В октябре забрили меня в красную армию. Отец Павел, напутствуя, сказал – а ты комсомольский билет-то выкинь. Скажи в полку, что не комсомолец – и взятки с тебя гладки.
И, перекрестив, благословил на честный путь.

Не понимаю до сих пор – почему я смалодушничал и в полку подтвердил свое членство в ВЛКСМ? Бояться-то было нечего – никто там никого не знал по прошлой жизни.

В конце 80-го стали тягать некоторых моих знакомых к полковому особисту, справляться по мою душу. Московские институтские друзья передавали, что в деканат приходил гражданский – копал, не было ли чего за мной по его части.
Ну, и наконец, дернули меня в штаб армии и в присутствии армейского генералитета попёрли из рядов союза молодёжи.
В вину вменялось:

- пересказ однополчанам (стукнули трое-четверо из десяти, примерно) содержания «Архипелага";
- антисоветские анекдоты;
- и т.д. и т.п. в таком же роде.

Т.е. – «клевета» и болтовня. Формулировка протокола исключения, которуя я собственноручно подмахнул дрожащей росписью, звучала так: «За распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский строй».

По младости и юридической невинности я и понятия не имел, что точно так звучит статья уголовного кодекса, кажется, - 190 прим.

И, если бы неоткуда меня было исключить, то, скорее всего, – со скукой и неохотой, но пришлось бы начальству сажать рядового меня в тюрьму. И повлекло бы тогда рядового меня по крестной дорожке бог знает в каком направлении.

Я подозреваю, что мои генералы были просто счастливы, что преступник Анпилов оказался членом комсомольской организации.

И тогда миновала, к счастью или к стыду, меня чаша сия…
батя

ЗЛОУМЫШЛЕННИКИ

Последние новости на радио "Культура" (это не хохма, только что своими ушами слышал):
"...разоблачена преступная группировка, занимавшаяся торговлей мороженным. Один из задержанных - офицер Вооруженных Сил..."

Можно представить, как мошенник тайно снимал где-нибудь в утренней подворотне мундир и быстро, озираясь, облачался в белый колпак и фартук.