Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

батя

(no subject)

***

На даче сумерки в ромашках,
У них цветные лепестки,
Летают в кожаных рубашках,
Жужжа, рогатые жуки.

Далёкий звон велосипеда,
Туман бежит среди полян,
И бадминтонный у соседа
Порхает бабочкой волан.

Дрожат от звука и до звука,
Насторожившись, тень и свет,
И отступает стук от стука,
И от предмета чуть предмет.

Какой-то голос стариковский
От слова к слову трепетал,
Как-будто книгу взял Чуковский
И с выраженьем прочитал.

Мерцает звёздочка, играя,
Простым бессмертьем на виду,
Оно - свобода, воздух рая
И запах яблони в саду. 

20.6.21
батя

(no subject)

ТРОИЦА

Сидят на приступочке трое детей,
Чуть-чуть в стороне от поющих людей,
Устали от праздничной службы,
И стоя топтаться нет нужды.

У них за спиною открытый алтарь,
Густые цветы, золотой инвентарь,
А дети как тёплые свечи
Клонятся друг другу на плечи.

Кругом голоса и молитвенный труд,
Сидят малыши и причастие ждут,
Притихли в дремоте укромной
Без рамы живою иконой.

И пахнет зелёною нежной листвой,
И сердце займётся от песни простой,
Нет песни роднее и проще,
Чем запах берёзовой рощи.

27.5.18
батя

(no subject)

РИТА

Небольшая, незаметная,
Как в стаканчике вода,
Как ребёнок безответная,
Дорогая навсегда.

При пиратском при кораблике,
Где народу завались,
Эти глазки, эти капельки
Словно сами завелись.

Помнишь - дом культуры осенью,
Чёрный парус под дождём,
Говорили Кисе с Осею -
Мы без Риты не уйдём!

Увольнять не надо маленьких -
Если топчутся они
В рукавичках, шапках, валенках -
Просто Боже сохрани.

Талисмана нету лучшего
От капканов и акул,
Зря над Ритой не подшучивал
Даже дедушка Смогул.

Это надо ради высшего
Смысла, звука и строки.
А афиши? Бог с афишами - 
Переклеим от руки.

19.6.21
батя

(no subject)

ОСТАТКИ СЛАДКИ

Ребёнок маленький, учится сидеть правильно за столом, действовать ложкой, вилкой и ножом так, как принято.
Не чавкать, жевать, закрыв рот, когда я ем, я глух и нем - и не вылизывать языком тарелку с остатками грибного соуса или последние лужицы растаявшего мороженого.
Много ежедневного труда вкладывают родные, часы и дни нудных и шутливых замечаний задерживаются в памяти растущего человека - и вот он уже всё умеет делать так, как следует, становится сравнительно взрослым и начинает жить своей отдельной жизнью.
За общим столом его редко видно.

И тогда наступает время свободы. Без ребёнка, наедине с собой, самые близкие, конечно, не идут вразнос - но одну запретную вещь, о которой мечтали десятилетия, потраченные на воспитание - переглянувшись, возвращают себе в полном объёме.
А именно - вылизать языком тарелку.
При гостях это всё равно нельзя, это неприлично в публичном месте и абсолютно запрещено в присутствии своих и чужих детей.
Но наедине друг с другом в четырёх стенах муж и жена - делают то самое, что им запрещали собственные родители, и то, что они сами потом запрещали своим детям.
Добирают «остатки сладки» после второго не кусочком хлеба, а языком - потому что кусочек хлеба уже в рот не лезет.
А последнии лужицы мороженого иначе и не подобрать с тарелки, не пальцем же.

То есть - по неписаной конвенции взрослые и дети друг при друге воздерживаются от бескультурных, но таких желанных действий в некоторых узких областях.
А врозь - расстёгивают верхнюю пуговку и выдыхают.
Кажется, это касается небольших, малозаметных послаблений себе - типа наконец-то выйти к завтраку в пижаме, зевать, не прикрывая рот ладонью, или гулять по дому нечёсанной, тарелка - только пример.

Первые книги писались так, словно старшие и маленькие их не прочтут, а прочтёт только свой круг - и наконец-то можно на воле матернуться, выпить, запалить косячок и по клубничной части себя не ограничивать.
Это оказалось иллюзией, всё прочли и старые и малые - но читальный зал  оказался ещё обширнее - читает и тот мальчик, которым сам когда-то был.
И читают в небесах.
А книги не горят, а мысли, желания, сцены, нарисованные в уме, и чувства - никогда не остаются наедине с самими собой.

Говорят, что «детская литература» - позднее изобретение, с приседанием перед воображаемым ребёнком.
А я теперь думаю, что «взрослая литература» - позднее изобретение, это воображаемые четыре стены, из которых воображаемо вышли дети и их дедушки и бабушки - дети и родители самого автора. И Бог воображаемо отвернулся.
И не столько даже думаю - сколько чувствую.
Сколько сами рассказы и стихи это чувствуют.
Это становится заметнее и заметнее, чем ближе к сегодняшнему дню, тем более - в повести об отце и в прозе о Егорове, о которых я знаю больше, чем захотел написать.
В том числе потому - что я чувствовал, что они это читают через плечо.
И в этих «Рассказах о вещах обыкновенных», которые пишутся несколько последних месяцев, интуиция толкнула на решительный отказ рассказывать о мире алкоголя, табака и острой экзотики - а в мире алкоголя автор вообще действительный член всемирной академии - потому что тот мальчик, которым автор был когда-то, его не поймёт, не сможет разделить трапезу и чтение.
И дети, и вообще детство останется за порогом.
И мама останется за порогом.
И ангел-хранитель.

Всё равно не стоит вылизывать тарелку - ребёнок никуда не вышел и всё, что ты совершаешь, видит твоими собственными глазами.

18.6.21
батя

(no subject)

ФАЗАН - ОТДЕЛЬНО, САЗАН - ОТДЕЛЬНО

Когда Пиросмани спросили - в чём состоит его творческий метод? - художник ответил:
«Живописать надо так: фазан - отдельно, сазан - отдельно».

Это казалось далеко в другой жизни, в художественной школе и в институте учили связи предметов, атмосфере, воздуху, непрерывной пластической и колористической связности - то есть тому, что картина и есть одна единственная вещь целиком, а фигуры, её составляющие, - части целого.
А так, как Пиросмани пишет красками и словами - так дети рисуют, наивные художники, старинные иконописцы.
И так мастера вещи изготавливают - ложки, браслеты, кольца, сапоги…
Не смешивая элементы, а так, как Хармс писал в письме - работая «чистотой внутреннего строя».

А чистота внутреннего строя - неуязвимость тлену и греху, равенство своему личному предназначению.
Видишь небольшую просфору - она целиком вся из одного освящённого хлеба, и форма её - завершена полностью, не зависимо от размера. Вся закруглена и подвёрнута, нет «слабых мест» - не подкопаться.

Дома это заметно не сразу, и остро видно издалека - в краю чужом, в Греции.

Здесь вещи себе верны, призванию своему,
Земля всей земле, равны хлеб хлебу, вино вину,

Дом дому, который бел, из камня стена и пол,
Крошится песок и мел, но сморщен оливы ствол, 

Столетней старухи взгляд, праправнук сказал «агу»,
И каждый предмет вновь свят в семейном вещей кругу,

Округл, угловат, протёрт до сути своей, промыт
Морскою водой, как порт, придя в настоящий вид,

Он выстоял на ветру, под жаром лучей дневным,
У вечности на пиру пирует, родной с родным,

Вот стол во дворе, скамья, под лампой вечерней круг
Желтеет, цикад семья, в ночи каждый слышен звук,

Лежит, ноздреват, ломоть простой, как святая плоть,
И в чаше простой вино, простое, как кровь - оно

Простое, как песней песнь, жизнь жизней и книга книг,
Как слово сказать «аз есмь», чтоб мир целиком возник.

И в Марокко поражало, что предметы, их окраска, пластика - избегают повторов, каждый волосок - личность.

Потом заговорили и свои - то есть они всегда рассказывали истории о себе - швейная машинка, тапочки, варежки, гречка, книга Детгиза и так очень далеко далее - но вообще все свои. Чтобы звучал складно хор - надо бы, чтобы звучал наособицу каждый голос, со всеми в лад - но отдельно, персонально неприступно тлену, обозримо со всех сторон.
И - помимо намерения и воли - рассказы об отце «Зримый ветер» - все рассказывая об отце - но и каждый рассказ говорил об одной особой отцовской вещи, или о живом создании.
Опасная бритва, чайник с крещенской водой, холщовый мешок зерна, крыло самолёта ПО-2, яблоко, подаренное детьми в голодный день, зеркальная фотокамера, самодельные солдатики, свисток из прутика ивы, акварель на торшоне или на крафте, стена в квартире, внезапно окрашенная в красный цвет, ёж, снежинка, впервые увиденная южным человеком, бюстик Пушкина с бакенбардами…
Всякий из этих предметов или созданий, говоря собой о человеке и о Творце - имел чистоту внутреннего строя - и обладает ею до сих пор.

В сущности, стихи и рассказы стремятся к этому чем далее, тем сильнее - не к тому, чтобы совсем стать вещью или бусами предметов - но к чистоте и неприступности каждого из своих элементов.
(Есть и противодвижение - к естественности бормотания, непрерывной напевности, освобождённой энергии - но это корректирующие друг друга невольные стратегии.)

А последнее, что натолкнуло на эти соображения - кадр из предпоследнего рассказа.
Узелок со съедобными вещами, который берёшь с собой в железную дорогу.
Светлый платок с рисунком мелкими скромными цветочками.
Кусок чёрного хлеба.
Варёное желтоватое яйцо.
Красный помидор.
Пучок зелёного лука.
Картофелина цвета светлой охры.
Белая соль в маленьком кульке из газеты.
И гранёный стакан кипятка янтарного цвета, пахнущий чаем.

Ни один элемент не повторяет другой, каждый говорит своим вкусом, запахом, цветом, растительным, животным, искусственным или естественным происхождением.
Поэтому и чай лучше пить вприкуску - кипяток отдельно, кусок сахара отдельно.
Так - чище и неприступней.

Фазан - отдельно, сазан - отдельно.

14.6.21
батя

(no subject)

***

Мы идём вдоль реки неглубокой и быстрой,
Подорожник и клевер шуршат под ногами,
Мокнут камни на солнце в воде золотистой,
Серебристые рыбки петляют кругами.

Заросли берега, горы слева и справа,
По тропинке в тени вдоль реки неглубокой
Мы идём - и шумит молодая дубрава,
Где косуля стоит в глубине недотрогой.

Там стоит тишина как незримый художник,
Мимо быстрой реки мы идём понемногу,
Пахнут клевер святой и святой подорожник,
И листва с двух сторон обступает дорогу.

14.6.21
батя

(no subject)

***

Эта вода любимая - та, где стоят цветы,
Серебряная, живая, как под дождём сады,
Стебельками и листьями пронизанная насквозь,
Жемчужными пузырьками обвитая на авось.

Смотришь сквозь ткань чудесную словно глядишь в окно,
Там силуэты зыбкие, лица - к пятну пятно,
Столп тишины серебряной, только покой и свет,
И красота охапками - пахнет, счастливей нет.

В церкви на подоконнике, дома ли на столе -
Капля свечи прозрачная, ломтик звезды во мгле,
В вазе старинной, в сумерках, в банке совсем простой -
Молча дождь проливается, медленный, негустой.

10.6.21
батя

(no subject)

ЛЕТО НАЧАЛОСЬ

В центре города митинг и демонстрация.
День солнечный, очень тепло, лето началось.
Протестуют против плана прорыть автомобильную дорогу под травяным полем.
Это, конечно, недопустимо.
На этом зелёном поле веками живут полевые хомяки. И никто не знает, что может случится с хомячком, если его потревожить.
Он может спрятаться, лишиться аппетита, отчасти сна.

В кадре новостной телепрограммы люди в разноцветной летней одежде, в масках и с транспарантами, скандируют - руки прочь.
За кадром звучит политическая музыка.
Следующий кадр - сам полевой хомяк, от которого руки прочь.
Он скорее серый, раза в два больше домашнего, щёки мускулисты и пушисты, но характер такой же затейливый и хозяйственный.
Жуёт и крутится.
За кадром теперь звучит мелодия гармонии и хозяйственности.

Но, положа руку на сердце и объективно глядя на хомячка - всем понятно, и в первую очередь самому хомячку, что такого хомячка аппетита лишить невозможно, хоть небеса лопни.

1.6.21
батя

(no subject)

ГРИБНОЙ СУП

Марина что-то передала в Москву с Наумом Коржавиным, или попросила что-то меня передать с ним в Америку, не вспомню. Дала телефон дома, где он остановится, мы созвонились и я приехал на Бронную.
У нас было немного общего, мы были знакомы с покойным Валентином Берестовым, писали стихи и прозу - вполне могло быть и так, что посылка была ненарочитым поводом познакомиться, сойтись случайно.
Как Марина могла задумать, а я и не против.

Была оттепель, в арке и во дворе было сумеречно, капали капли с карнизов, ноги скользили.
И на лестнице, и перед дверью было сумеречно и тепло, как в старинных московских домах с деревянными потёртыми перилами.
Открылась дверь, встретила Люся, которую я видел впервые, но именно такая, словно всегда были знакомы, лицо родное, я представился, снял куртку и сапоги в  уютной тусклой прихожей - оказался в чужих тёплых тапочках, и Люся отвела меня в отдельную небольшую комнату, с окном во внутренний двор.
Это такой дом и окно, как в Петербурге бывают до сих пор, в Москве почти не осталось.
Дело было в 1999-м или в 2000-м.  

Сел напротив Коржавина и - заговорил.
Теперь-то меня это не изумляет, а в тот раз я понял, что происходит - только тогда, когда всё закончилось.
Неоднократно  в следующие годы молодые или малознакомые люди выговаривали мне кратко всю свою жизнь. И не сразу, конечно, но я сообразил - что они-то меня прекрасно знают по стихам, рассказам, статьям и песням, я-то их старый заочный знакомый, уже давно как бы в семейном кругу - и надо при возможности и желании быстро привести весы в равновесие, вернуть откровенность за откровенность, это естественно для людей.
Ну, я и одним периодом без пауз всё главное о себе рассказал. Про Наума Моисеевича я знал почти всё - и по напечатанным воспоминаниям Тендрякова и Солоухина, и по рассказам Берестова и Марины, и сам был на его вечере в конце 80-х в ДК МАИ, и маленькая книга была из серии «Огонька», и стихи иногда всплывали из старого «Дня поэзии» про балагулу и Веспасиана, и басню про Герцена в 70-х Славка Лосев наизусть читал, да что уж там - без «Поэмы причастности» мне бы в голову не пришло написать «Новых ветеранов». Это там было сказано «мы» про мальчиков, солдат ограниченного советского контингента в Афганистане.
Не «они» - а всё-таки «мы».

Когда я очнулся, мне показалось, что Коржавин ненароком вдремнул. Он клонил голову, закрыв глаза, слышны были вздохи и пыхтение - а потом и всхрапнул налегке.
Тут же встряхнулся, услышав звук, поднял голые детские веки, обвёл комнату плавающими расфокусированными зрачками - и жалобно предложил:

«Может, всё-таки… стихи?..»

Ну, вдохнул я поглубже и прочитал стихи. Они были примерно про то же самое, что ранее было сказано прозой - но намного короче. И старик не отвлекался, кивал, негромко крякал и вставлял иногда замечания.

Вот читаю тысячу раз проверенное-распечатанное, «Два ангела».

...Из-за окна на подоконник
Вода бессмысленно бежит.
И бывший рай во мраке тонет,
И дверь никто не сторожит.

И мы живем как понарошке,
Молчим, уставясь в темноту.
Твой ангел видит свет в окошке.
Мой ангел смотрит на звезду.

Наум Моисеевич на Винни Пуха похож. (Кто-то рассказывал, как Коржавин впервые знакомился с артистом Евгением Леоновым. Когда они встали рядом – окружающие упали.)
«Понимаешь, что ее ангел видит свет в окошке – нормально-нормально, баба такая и есть. Но что твой ангел смотрит на звезду – это уж он просто какой-то, извини, м…к!"
Я рассмеялся и от неожиданности, и оттого, что уже понял - это не литературное, это он как еврейский дедушка здравый совет даёт - нечего романтично страдать и петь красивые песни неудач, надо сейчас жить в мире и ближних беречь, дорожить теми, кто тебя любит.
То есть он не всё проспал в первой прозаической части - главное он расслышал, что я ему рассказывал.

И ещё вставил слово. В двух вещах у меня было обращение - «глупое сердце моё» и «я прошу тебя, сердце - не помни».
И Коржавин говорит - это мне чуждо, обращение к частям целого, к голове, к сердцу, к животу…
Опять я невольно ухмыльнулся, вспомнил Гёте «Herz, mein Herz…» - да и промолчал.
Каждый ребёнок, если что-то ушибёт или поцарапает, просит - поцелуй коленку, погладь пальчик. А не просто куда ближе поцелуй, разница есть.
То есть дети союзники Гёте.
А у Коржавина, как я понимаю, была аллергия на любую фрагментацию человеческого целого, на остранение части - как на осуществлённые утопии ХХ-го века. На классовую или национальную принадлежность, якобы говорящую о человеке всё. Или на отвлечённый взгляд на личность - у рабочего имеют значение золотые руки, у учёного - голова, у певицы - голос, а у донора - сердце. Остальным можно пренебречь, что самая беспощадная неправда мира.
Но стихи про глупое сердце всё же не имели к этому отношения, ребёнок бы понял, да не спорить же…

У Коржавина дедушка был цадик, а у меня прадед раввин. Частично мы беседовали сами от себя, а частично - наши дедушки нашими устами. И это можно было расслышать - где кто что сказал, смешно и странно…
Как бы то ни было - старика я полюбил и доверился, так само вышло, сперва доверился невесть отчего - а дальше само пошло, без меня.

Вышли в столовую пообедать, Люся накрыла просто и быстро, расставила все нужные предметы в понятном порядке - сели напротив и стали есть.
Обыкновенно я вообще этого не могу вспомнить - кто как ест, если это не спектакль, и собеседник играет роль человека, который обедает.
Но Коржавин был подслеповат, каждое действие было заметно и увлекательно - донесёт ли ложку до рта? капнет или не капнет? найдёт ли кусок чёрного хлеба там, куда его положил?
В сущности он всё так и делал - заметно и увлекательно, всем собой (как и Берестов, кстати - но визуально иначе). Думал вслух, читал и писал стихи, спорил, даже пел. В Бостоне он после концерта, уже в курилке, тоже спел забавную дворовую песню двадцатых годов, принял участие в выступлении.
Был он сгустком бездомности и домашности одновременно - и есть грибной горячий суп с чёрным хлебом, и запивать компотом или киселём из кружки - ему очень шло, сердце было за мир спокойно, вот, есть что поесть пожилому человеку. В сложной пище он бы запутался, в куриных костях или в рыбных рёбрах и хвостах. А тут было съедобно всё, до последней крошки - как и надо.
Да гриб и сам по себе очень шёл Коржавину - по избирательному сродству, и запах, и вкус его, боровичка с луком.

Когда мы простились и я, уже одетый, вышел на сумеречную лестничную площадку, Коржавин перекрестил меня наугад и произнёс, стоя в дверном проёме, освещённый со спины, лампой из коридора:

«Ну, храни тебя Бог, храни Бог..»

31.5.21
батя

(no subject)

ЗАПАХ УКРОПА

В воздухе запах укропа,
Слышится голос из сада,
Остро он пахнет, особо,
Честно, невинно и свято.

Влажные грядок комочки
Сохнут на солнце весеннем,
И зеленеют листочки
Свежим своим новосельем.

Поезд проедет за лесом,
Стукнет калитка из сада,
Тянется к сводам небесным,
Ввысь прорастает рассада.

Запах земли и укропа,
Ветер в тени от лачуги,
Крапает дождик на фото,
В рощах щебечут пичуги.

31.5.21