Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

батя

(no subject)

ЗАПАХ СВОБОДЫ

Впервые я попал так далеко на восток, прямиком в любимую страшную песню про Ванинский порт, только на свободе и по доброй воле.
Всё так или иначе в наличии, Татарский пролив, океанский порт, подъездные железнодорожные пути, даже полуутопленный ржавый остов грузовой баржи в серых волнах - но все двери открыты, в том числе за границу, тогда потоком шли подержанные автомобили из Японии с правым рулём, аэропорт в Совгавани принимал рейсы ежедневно, скоро это кончилось…

Глядели мы вокруг во все глаза, начинался апрель, солнечные лучи обжигали, а в тени знобило от свежего морозца.
Дали два закрытых концерта, а потом местные предлагают - а на город не слабо выступить?
А не слабо!
Нашли кого спрашивать, мне и Мишке никогда не слабо было тогда в фонтан нырнуть, как Вольдемару. Мы и прилетели сюда на край света на не слабо.

И по местному телевидению по экрану два дня шла непрерывная строка, что в клубе моряков будет концерт столичных артистов и так далее. Идёт кино, новости, реклама - а внизу бегут буквы с нашими фамилиями.
Люди совершенно разные, мало нас живёт на русском Дальнем востоке - все друг другу и со стороны заметны, укрыться некуда, репутацию несёшь впереди себя, все тебя знают заранее.
И поэтому - в том числе - никто ничего из себя не изображает - чистосердечный и откровенный народ, каждый - какой уж есть.
А мы - новенькие, свеженькие. И - получалось, что нарасхват.
Все что-то сказали или сделали хорошее - и все запомнились сразу и навсегда.
И угощали чем-то совершенно немыслимым - свежими гребешками и волосатыми камчатскими крабами.

И капитан в отставке - седой, подтянутый - позвал свои картинки посмотреть, и картинки были чудесные - как если бы Пиросмани служил моряком. Краски солью пахли и кипели.
(Ушёл он в скором времени - точно так, как капитан с тонущего корабля. Пригласил нарядную немолодую подругу в вечерний ресторан, сам пришёл в парадной форме и с цветами, заказал бокалы шампанского - чокнулись, выпили - встал, предложил парный танец, старомодно и чисто оттанцевал с ней морской вальс, проводил на место, сел на своё - и больше не поднялся. Сердце остановилось.)

И Сергей, и Саша, и Коля с Толей, и Иосиф Натаныч, родные лица и души отныне…
А одна девушка после концерта отвела в сторону на пару слов - я, говорит, на таможне работаю, если надумаете что быстро и выгодно растаможить - обращайтесь. 
И - в глаза заглянула.
И я обещал обратиться при первой возможности, конечно, очень трогательно, в сущности, она предложила лучшее, что может предложить работник таможни художнику, она же не виновата, что тот оказался идиот…

И припекало весеннее солнце, и знобило в тени, и очень много декорации осталось от сороковых и пятидесятых, стен неволи и античной трагедии, и ветер свободы продувал грудь и голову, и всё это потом сложилось в песни причастности, боли и любви.

Поле чистой воды вдалеке.
Старый лед громоздится устало.
Мы в обнимку стоим налегке
На ветру у пустого причала.

Ни врагов, ни друзей, ни родни.
Только волны бегут окаянно.
Зажигаются тихо огни
На другом берегу океана.

Позади самый дальний восток.
Край земли, середина апреля.
И берет душу мрачный восторг
От свободы, весны и похмелья.

Все в природе идет за черту,
Мир с двадцатым прощается веком.
Пахнет нефтью и лесом в порту,
И на солнце – подтаявшим снегом.

Вот и дожили вдруг до тепла.
Чуть знобит, но уже припекает.
Там, на сопках, где зона была –
Снова травка к земле привыкает.

Слышен голос… Да ветер унес,
И звезда на воротах погасла.
Неужели же было всерьез
Все напрасно, напрасно, напрасно?

Развернется любимый аккорд.
Мы стоим, улыбаясь для фото.
Выпьем, Мишка, за Ванинский порт.
Выпивать – это наша работа.

Чтобы жизнь шевелилась, вольна.
Чтоб звенела струна окаянно.
…Еле слышно, как бьется волна
На другом берегу океана.

1999

…Когда ребята дослушали вещь впервые, повис миг безмолвия - и послышался голос начальника ванинского порта, Аполлона Михайловича:
«Пахнет нефтью в порту - это нарушение техники безопасности!..»

И это была по сути - лучшая критическая рецензия, взгляд настоящего, свободного от предрассудков человека.

И на прощанье дали с собой по мешочку местной вяленой корюшки.
До этой поездки я слышал только название, так странно сложилась жизнь, что до моих сорока двух лет - в Ленинграде и в Мурманске она проплывала мимо.
И она меня поразила, она имела вкус рыбы и соли - а пахла свежим огуречным запахом. И одним этим была не похожа ни на что на свете.
И этим была больше всего похожа на всё, что мы видели, трогали, чувствовали и запомнили здесь.
Всё, вроде, ещё до сих пор говорит о зиме - а уже весна.
То, что видишь, скалы, строения, рельсы - ещё в следах большой утопии, огромных этапов, останков былого - а двери нараспашку, замки не заперты.

И у корюшки вкус рыбы и соли - а пахнет волей…

17.6.21
батя

(no subject)

И ЧУВСТВУЕШЬ - ДОМА

Беседуем, конец 80-х, вечер. Еще такой Дима Стариков был, тихий уникальный человек. Шевелюра, усы-борода, брови, очки, ничего не видно, один нос торчит.
Знаменит тем, что в пятой графе написано «нуучча».
Паспорт выписали в Якутии, там так «русский» звучит.

Вообще Дима из «политических» , в Демсоюзе был, заметали каждую неделю и т.д.

И зашел сам собой разговор – кто какой чай любит. Ну, один говорит, - что цейлонский. Другой – я, наверное, - что липтон. А Дима вдруг говорит:
А я Краснодарский люблю, третий сорт...
Как так? – удивляемся. – Это же сено-солома, веником пахнет!
Вот именно... – расплывается борода и затуманиваются очки. - ... веником пахнет. Заваришь, и чувствуешь – дома!..

И это казалось удивительной и простой правдой - не надо как лучше, надо - как дома.
Во всём остальном - «для всех» - Дима старался «как лучше».
А для себя, по доброй воле и свободному выбору мечтал о том - «как дома».

…В ЦДЛ вечер писателей - тех, кто на гитаре играет и спеть может. В основном слушать трудно, домашние радости.
В середине восьмидесятых уже много было профессионального звучания, дикции, точной интонации, но ЦДЛ всё это ещё не коснулось.
Но уж на одной песне сердце дрогнуло, и вечер был спасён.
Впервые слышу песню Николая Шипилова про общий вагон.

…Эй, проводница, дай-ка, милая, чайку...
Я так давно не пил плохого чаю…

И всё переворачивается и становится на своё удивительное место, где плохой бледный чай - знак свободы, дороги, приключения, воспоминания о юности.
Допустим - для героя песенки, который возвращается из заключения, плохой вагонный чай, припахивающий угольком - значит, что это наконец-то не чифирь, впервые за долгие годы.
Наконец-то вольная воля и свет будущего в окне.
А у меня - обыкновенного слушателя - эта парадоксальная радость от халтурного чая в гранёном стакане в подстаканнике со звоном ложечки - это память из детства, мы едем, чтобы пережить что-то новое, жизнь обрастает новыми подробностями, видами в окне, лицами в коридоре.
Радость свистит в голове, сердце бьётся, ложечка звенит, поезд вздрагивает на стыках, полка дрожит - и в стакане на столике покачивается слабо заваренный краснодарский чай, третий сорт.
Как вздыхал революционер Дима Стариков, чайный контрреволюционер -
«чувствуешь - дома…»

И узелок с собой, чтобы перекусить в дороге - прост и чудесен.
Ничего лишнего, избыточного, вызывающего зависть - всем можно поделиться с соседями, и принять с благодарностью то, чем другие с тобой поделятся.
Кусок хлеба, красный плотный помидор, варёное яйцо, перья лука, щепотка соли в маленьком газетном кульке.
Ничто не капнет, не раскрошится, не запачкает жиром пальцы - только чистые, скромные, родные вещи.
Чистого, честного вкуса, цвета и запаха.
Чёрный хлеб, белая соль, красный помидор, чуть желтоватое яичко и зелёный лук.
И янтарный слабый чай краснодарский.

И за окнами - вся ещё жизнь впереди, весна и каникулы.

9.6.21
батя

(no subject)

ЛЕТО НАЧАЛОСЬ

В центре города митинг и демонстрация.
День солнечный, очень тепло, лето началось.
Протестуют против плана прорыть автомобильную дорогу под травяным полем.
Это, конечно, недопустимо.
На этом зелёном поле веками живут полевые хомяки. И никто не знает, что может случится с хомячком, если его потревожить.
Он может спрятаться, лишиться аппетита, отчасти сна.

В кадре новостной телепрограммы люди в разноцветной летней одежде, в масках и с транспарантами, скандируют - руки прочь.
За кадром звучит политическая музыка.
Следующий кадр - сам полевой хомяк, от которого руки прочь.
Он скорее серый, раза в два больше домашнего, щёки мускулисты и пушисты, но характер такой же затейливый и хозяйственный.
Жуёт и крутится.
За кадром теперь звучит мелодия гармонии и хозяйственности.

Но, положа руку на сердце и объективно глядя на хомячка - всем понятно, и в первую очередь самому хомячку, что такого хомячка аппетита лишить невозможно, хоть небеса лопни.

1.6.21
батя

(no subject)

КАПЛЯ

Облачный влажный зелёный денёк на самом пороге сгущающегося дождика чувствуешь - замкнутой каплей. И ты в ней внутри. Идёшь по улице - а капля кругом тебя.
И собственный дом чувствуешь домашней каплей.
И церковь - куда идёшь сегодня вечером - тоже воображаешь такой золотистой каплей.
Так же, как и самого себя - ощущаешь каплей. Волосы, лицо, ладони снаружи - а мысли, чувства, сознание внутри. И ты его несёшь собой в себе.

Вышел из подземной станции - и вдруг щуришься после темноты. Заметно, что в солнечном воздухе - пока поезд шёл под землёй, воздух стал солнечным - моросит дождик.
Самый мелкий, посверкивающий, еле достигающий асфальта. Даже зонт вынимать не надо. Лёгкие капельки не проникают внутрь куртки и шевелюры, просто опускаются и перекатываются на них. Подрожат и испарятся, пока дойдёшь до нужной двери.
И пахнет свежестью, легко прибитой пылью на листьях и на серой дороге. И запах забытый, из школы или из дошкольных времён - и свет зелёный и золотистый. И слышишь этот запах - словно голос - «ты ко Мне идёшь, и Я с тобой, Я всюду, где Меня любят».
И нет уже той замкнутой капли существования, она рассыпается, рассыпалась, стала радостью…

Поднимаешься по старой лестнице и представляешь, что там, внутри - такой лесной свежести больше не будет, и не хочется входить внутрь, хочется ещё послушать запах, ветерок, солнечный луч и тихий шелест листвы.
Пока не уловишь дух ладана, не услышишь поющие голоса, ещё не разбирая старинных слов, не увидишь золотые огоньки столбиков свечей и красные глазки лампадок. 

И сердце понимает - так не пахнет больше нигде, нигде эта музыка не звучит, ничто так не мерцает в светлых сумерках - святым запахом, святым звуком и священным цветом. И не мог бы встретится со всем этим сокровищем, если бы остался на желанной улице, среди сверкающих капель и зелёных брызг.
И то радость, и то - радость иная, и та же. Слова разные - да сказаны одним голосом.
Ничто другое не заменит, душа одним не обойдётся…

30.5.21
батя

(no subject)

ГИТАРА

Дрожит на коленях гитара на вырост,
А что с нею делать, скажите на милость,
И девочка трогает струны впервые,
И тихо они дребезжат как живые.

И смотрит старательно, серенький зайчик,
Чтоб трогал струну соответственный пальчик,
Всегда есть свой пальчик для каждого звука,
И капает дождик, такая наука.

Шевелятся губы, моргает ресница,
И капает дождик, и музыка длится,
И капает дождик, и музыка вечна,
Научится, если захочет, конечно.

И я научился, и сын мой, и папа,
Мы все начинали вот так косолапо,
Вот так же отец передал мне науку,
Поставил гитару под детскую руку.

И сумерки длятся, и тянется нота,
И кажется, вдруг получается что-то,
Нескладно покуда и небезупречно,
И капает дождик, и музыка вечна.

24.5.21
батя

(no subject)

НОЕВ КОВЧЕГ

В девяностые я довольно много писал про авторскую песню - всякой аналитики в свободном жанре, по-свойски.
А Витя со своей стороны хотел бы подумать - чем занимается «Перекрёсток» в частности, и как устроен музыкальный, литературный, песенный мир в целом?
Какая фигура вырисовывается?
И однажды позвонил - давай поговорим, приходи в «Перекрёсток», в кафе посидим.
И мы съехались, сели за стол и стали пытаться обсуждать общую картину.
В зале шёл концерт, заходили и присаживались зрители, подслушивали - о чём речь - и отползали, потряхивая головами.

Я-то общие теории и схемы не строил. Понимал и рассматривал каждое художественное явление как законченный универсальный космос - слепок целого, модель единства.
Поэтому, если Витя задевал тему петербургской поэзии - то она в моих устах рассыпалась на имена, на отдельные стилистики, стратегии, особости. И в конце концов - как каждый человек является завершённой ценностью, а не промежуточным этапом - так и каждый поэт, музыкант или бард существует в полноте воплощения.
И если я что-то и умел, то показать, как работают общие закономерности в каждом конкретном случае.
Грубо говоря - если мыслил о ком-то и чём-то - то не как о сумме приёмов, невольных или вольных заимствований, об изобретённых велосипедах - а о правде существования и уникальности её выражения. Так же, как каждая отдельная песенка или стихотворение - не промежуточное звено, а законченное высказывание.
Собственно - это была отчасти реакция на- и оскомина от тех программ «Первого круга», которые мы складывали с Мишкой Кочетковым из отдельных вещей в общий сюжет. Вынужденная театральность и обобществление.

А перед Витей на столе лежала развёрнутая карта боевых действий, у него было своё дело - подвал «Перекрёсток» - куда был открыт вход и выход всем. Бардам, поэтам, художникам, рок-музыкантам, фольклористам, исполнителям авторской, советской, переводной, туристской, актёрской, дворовой песни, джазистам, классическим музыкантам, архаистам и авангардистам, был уличный театр старинной русской песни, был современный театр, Хармса ставили, я видел, был сам Луферов с красным пальто, были написаны сценарии про Икара, по песням Новеллы Матвеевой, был вечный проект воскресения Осенебрей или аккомпанирующей группы электроинструментов…
И всё это - и много иное - было от руки нарисовано на карте.
Как попытка хотя бы на бумаге прикинуть, с чем мы имеем дело?

Выглядела музыка и поэзия как шаткая пирамида, нарисованная ребёнком.
В широком основании была архаическая безымянная народная песня.
Витя пририсовал ещё отражение вниз - в отрицательные величины. Ему так не нравился современный шансон, «чёрные песни», как он их называл - что он нарисовал их внизу, ниже плинтуса, в каком-то круге ада, как Данте.
А вверх поднимались довольно весёленькие этажи и отдельные комнаты с фамилиями на дверях - Вертинский… Козин… Бернес… Окуджава… Галич… Высоцкий… Толя Иванов… Бережков… Первый круг… Азия… Чекасин… Гребенщиков… Цой… Жуков… Камбурова… Башлачёв… Рождественский вертеп… Дмитрий Покровский… КСП… Рок-клуб… клуб «Поэзия»… электронная музыка… перформансы…

А на самом острие была проблема - что бы такое избрать?
В духовном смысле по справедливости там должна была быть литургическая поэзия и музыка.
А по исторической справедливости - то, что является последним из обнародованного, то есть - рэп, или арт-рок, или фри-джаз…
Или - по склонности сердечной - кто-то и что-то из самой новой авторской свободной песни, вроде Вени Дркина, который в эти месяцы даже жил в «Перекрёстке", но так тихо и интеллигентно - что я его там никогда не видел.

Витя играл в эту бумажную игрушку самозабвенно, оперируя массовыми соединениями и фронтами. Переворачивал огромный лист, любовался на красоту и всё время что-то подстраивал и подрисовывал, и подписывал новое.
Летал орлом, глядя из-под облаков!
Спросит - а что ты думаешь о Пригове, как ты его понимаешь?
И я как крот начинаю вкапываться в предложенную литературную кочку, входить в подробности, толковать с разных стилистических, социальных, контекстуальных сторон, вертеть в целом и оглядывать детали…
Вите сверху ничего не видно и не слышно, и он опускается на кочку рядом и заглядывает через плечо.
Потом это наскучивает, Луферов опять взмывает под облака и кричит оттуда - а вот что ты думаешь про Щербакова?..
Приходится вновь планировать на следующую кочку и следить за мыслью через плечо, Вите и это надоедает - и орёл расплёскивает крылья в синеве!

А картинка в конце концов получилась - просто заглядение, праздник и хаос!
Нарисованный Ноев ковчег, где все пищат, кукарекают на разные голоса.
Или как вавилонская башня в земле неведомой, про которую мухиньку спрашивали - не видала ль башню вавилонскую?
Эх, мне б, мужичку, твои б да крылышки…
(Падает.)

20.5.21
батя

(no subject)

В ПОЛЕВЫХ УСЛОВИЯХ

Чаще всего фон вдохновения не запоминается, не до того, если всей душой отдаёшься.

Когда высокая волна поднимает и несёт в неизвестность, и существование переходит в автоматический режим, на автопилоте.

Но было кое-что - что не могло не запомниться, связаться и срифмоваться со стихами, песнями, рассказами, статьями.

В обратной перспективе - это январь 2009-го года.

Тогда новые стихи так или иначе сотрясали жизнь ежедневно - а есть ничего было не надо. В санатории первую неделю вообще ничего не надо было есть, ни крошки.

Поэтому первая лепёшка и запомнилась намертво, те стихи или вообще свободны от телесности, или хрустят, словно первый в жизни преломленный ломоть хлеба. 



Про осень 84-го и весну 89-го - ничего не вспоминается, что давали, то и ел, не обращая внимания.

Спасибо говорил.

А вот когда пришла долгая волна 91-го-92-го - это крепко запомнилось.

Оставляли меня одного с собакой дома, почти никуда я не выходил, только на концерт, чтобы заработать, или с Чунькой погулять.

Никаких детских стихотворений и рассказов раньше я не писал - и это стало занимать почти всё светлое и тёмное время.

И готовил я себе сам, а это надо было делать хотя бы отчасти сознательно.

И - хорошо помню - чтобы не отвлекаться, решил сэкономить на времени - было чуть за тридцать и здоровья хватало - перешёл на бутерброды и чай.

Почти по солдатскому рецепту, отрежешь четверть батона, намажешь маслом и сверху положишь то, что найдёшь в холодильнике. Кусок сыра или кусок любительской колбасы, или мёд, или варенье - это всё равно.

Чай заваривал крепкий, чёрный - и сахару не жалел.
И - свободен.

А запомнил - потому что временно перешёл на сухой паёк, на полевой режим. Заправился - и в новый переход.

И с тех пор те первые книги - книга детских стихотворений и книга с повестью и с рассказами - для меня имеют солдатскую ауру, походный запах и вкус. 

И вполне вероятно - для читателя тоже, только мало кто может отдать отчёт в том, что чувствует заочно.

И с весны до осени 2004-го года - тогда написались песни на диск «Между нами», а то, что не вошло - допечатывал в следующих акустических проектах.

И вещи складывались сами собой, никогда раньше я не играл с ритмикой, никогда раньше музыка и интонация не меняли длительность произнесения стихотворной строки, а тут внезапно все эти доморощенные открытия посыпались из ниоткуда.

(Дулов, кстати, всегда так и писал. А я раньше (и позже?) - почти никогда.)



Каникулы, речка, скрипучий песок,

Мечты, колебания…



- вторая короткая строка поётся в два-три раза дольше, чем первая. Первая - скороговорка, вторая - вокализ.


И почти во всех вещах тех месяцев - это есть.

И стилистика, и тематика совершенно освежились, и всё, что раньше не работало - срабатывать стало само.

Никогда не мог написать посвящение Лене Шварц - и вдруг свободно, про письма, мы в те годы были в бумажной переписке.
И никогда раньше мне не приходило в голову, что можно просто посмотреть в окно, что-то увидеть или услышать то, что бессловесно сказано в окне - и написать стихи или песню под диктовку.
Увидел, помню, кирпичную стену соседнего дома и осеннее небо над ней - и записал слова и музыку «Часы на башне», и посвятил Лёше Захаренкову, по стилистическому сродству и любви.

А так как весь день до вечера принадлежал одиночеству - то перешёл опять на полевой режим.

Только иначе, годы были другие и Грецию я уже видывал несколько раз.

И прикинув - что летом можно сделать быстро и что не надоест - стал крошить греческий салат.

По-отцовскому принципу - как делается каша из топора. Что есть - то и идёт в дело.

Нет огурцов - пойдут листья салата. Нет брынзы - идёт сыр или творог.
Лук, помидор и маслины были всегда, правда, не кончались.

И ломоть белого хлеба.

Смахнул - и свободен.

И отныне вещи того лета для меня - пахнут морем и камнем, большим пешим и морским переходом, случайной таверной на берегу.

И вполне вероятно - для читателя тоже, только мало кто может отдать отчёт в том, что чувствует заочно.



15.5.21
батя

(no subject)

ПАМЯТЬ ПЕРВАЯ И ВТОРАЯ

Своих воспоминаний ещё не было и быть не могло.

Поэтому освоение мира происходило в двух режимах одновременно - впитывались понятия, слова, цвета, запахи, имена, звуки и вкусовые ощущения из наличной реальности, как она есть.
А воспоминания были до поры до времени заёмные - то, что вспоминали мама и отец.

Мама вздохнёт, бывало - «Жизнь прошла как сон, как твоя бабушка говорила…»

И я уже вижу перед собой свою бабушку, которая погибла в Чаусах в 1941-м году, и уже навсегда помню, как и о чём она вздыхала в допотопные времена - потому что я вижу перед собой мою маму, как она ведёт себя, вспоминая, и каким голосом повторяет слова своей мамы.

Посмотрит в окно на летящие снежинки и вздохнёт.

Кино я видел пока одно, мультфильм про Петю, Красную шапочку и Серого волка. И вспоминать мне почти нечего - только как мальчик забрался из тёмного зала кинотеатра прямо в нарисованный сказочный лес, и как нарисованный сказочник фыркал от возмущения - ты-то куда? кыш-кыш!..

Зато отец всё время что-то цитировал из довоенного кино или из мультипликации сороковых, напевал:



Здравствуй, милая моя,

Я тебе дождалси,

Ты пришла, меня нашла -
А я растерялси!..

Или:



Верю в тебя, дорогую подругу мою,

Это вера от пули меня тёмной ночью хранила…

Или из фильма «Чапаев» жалобно протянет:

«Митька ухи про-осит…»



А отца самого звали Митя, я так и думал, что это папа ухи хочет.

И потом, когда впервые увидел эти картины, услышал песни в оригинале, прочитал книги - казалось, что я всё это сам вспоминаю, что узнаю Бернеса и Петра Алейникова, и Бабочкина с Кмитом и Блиновым…

И Джульетту Мазину в «Ночах Кабирии», и Марику Рёкк в «Девушке моей мечты», и Чаплина…

Это была вторая или даже первая память, и до сих пор это так или иначе остаётся.

Читаю стихи Мандельштама про кино «Чапаев», или как Берестов вспоминает про фильм «Остров сокровищ» с Абдуловым и Клавдией Пугачёвой - а вижу всё как наяву, родительскими глазами - словно сам с Мандельштамом на полотно экрана гляжу и сам с Берестовым слышу впервые песни, я на подвиг тебя провожала.

Накопилась потом бездна своего или от своего поколения - «Ромео и Джульетта» с музыкой Нино Рота, «Генералы песчаных карьеров», «Фантомас», «Доживём до понедельника», «Зеркало», «Древо желания», вся попса и рок-музыка вразмешку, авторская песня, самиздат, живопись с Малой Грузинской, модная походка…

В семидесятых ходили вот так - с пятки на носок, пружиня коленями, и с расслабленным корпусом - так, чтобы длинные волосы плескались как от ветра - такая хипповая, танцевальная манера, независимая.

Судя по всему - это от темнокожей молодёжи пошло, потом на Вудсток перекинулось. Славка Лосев так до самого конца ходил - как Джон Леннон - до 95-го года, он рок-музыкой преданно дышал.

А с меня - слетело, «понт» слинял. Сначала по дороге в церковь разучился вызывающе ходить, а потом в армии.

Вызывающе мыслить научился, это да.

И до некоторых пор мне даже так казалось, что у меня одного есть две памяти - одна из своих воспоминаний, а другая из материнских и отцовских. И вторую я немного стеснялся, разделить было не с кем.

А потом эта вторая память - одновременно с первой - стала уходить в стихи и песни, а потом и люди нашлись, у кого два, а то и три слоя памяти в активной работе.

И уж, кстати, всё равно самое сильное влияние оказало кино, которое было увидено самостоятельно, года в три - как живой мальчик в нарисованный экран влез.

И в сущности, у меня во всех стихах и рассказах в той или иной степени живой мальчик из тёмного кинозала чудом внедряется - в сюжет на экране, в книгу, в картину, в фотографию, в старинную песню…

***

Под стих забраться, как под куст,
Кусток из песни колыбельной,
Там и подземный слышен хруст,
И скрип деревьев корабельный.
Свернуться и лежать ничком
В обнимку с сереньким волчком.

Как в церкви маленькой - чадит
Зрачок мерцающей лампадой,
Чуть шерстью пахнет, ночь глядит
На мир звездой зеленоватой.
И сладкий ужас, если вдруг
Коснётся Бог тебя вокруг.

10.5.21

батя

(no subject)

https://soundcloud.com/user322285001/aanpilov-bulvarnoe-koltso-posv-mkochetkovu

БУЛЬВАРНОЕ КОЛЬЦО

.............Михаилу Кочеткову

По Арбату, по зимней Тишинке,
По Бульварному, помнишь, кольцу
Мы гуляем - и тают снежинки,
Прикасаясь случайно к лицу.

Фонари в разноцветном тумане
Освещают снежок молодой,
И во внутреннем тает кармане
На груди коньячок золотой.

Пусто в центре Москвы и на свете,
Только тихо качели скрипят,
Спят в кроватках любимые дети,
Дома жёны любимые спят.

И куда-то бредём понемногу
На таинственный голос и свет,
Здесь бывал у Аксаковых Гоголь,
Здесь венчался кудрявый поэт.

Как тепло в материнской утробе,
Так зимою светло на Руси,
Если кто потерялся в сугробе -
Отряхнём и подсадим в такси.

Знать, написана песня по-русски,
Улыбнётся, вздохнёт, загрустит,
Даже яблоко есть для закуски,
И оно на морозе хрустит.

6.5.21
батя

(no subject)

КУСОК СЫРА, АПЕЛЬСИН И ГЛОТОК КИПЯЧЁНОЙ ВОДЫ

На даче Медведев отозвал в сторонку, говорит - ты песенки поёшь, знаешь, что бывают слёты КСП?

Про КСП я впервые услышал, пожал плечами.

Там все вроде тебя, если хочешь, можешь хвостом поехать.

Утром на вокзале у такого-то поезда увидишь меня - и держись недалеко. Только виду не подавай, что знакомы.


Эта конспирация мне понравилась, что виду не подавай и что встреча в условленном месте, типа народная воля.


Нам было по двадцать два года весной 1978-го.

Ничего такого я не знал, учился на художественном факультете, песни пели все - и свои, и чужие, дышали изобразительном искусством, читали много, в кино ходили, вели в той или иной степени богемную жизнь, я тогда авангардизмом увлёкся, Гегель, «Феномен человека» Шардена, Бахтин, Пиаже…

А про КСП и слыхом не слышал.

Подготовился к походу я просто - положил в сумку апельсин, ломтик сыра, бутылку кипячёной воды и две пачки сигарет «Дымок».


Утром на платформе толпилась молодёжь с рюкзаками - штормовки, гитары. Прошёл мимо Медведь и секретно подмигнул.

И я вошёл за ним в вагон, сел в поле видимости.

Потом вышли на Чухлинке, перешли мост и пересели на другую электричку на станции Перово.

Я бы сам точно заблудился или уехал бы в другую сторону.

И эта электричка увезла всех нас куда-то в нужное место, как рюкзаки с гитарами стали выходить - и я вышел.
Куда все пошли - туда и я пошёл. Через солнечные поля и рощи, несколько километров.

Пришли в неизвестное место, погулял я по полянам, недалеко от деревянных сцен, кругом тысячи палаток, людей и без меня море, а ещё и я с Медведем.

Медведя я, кстати, больше там не видел.

Потом уже на даче опять пересеклись.

Табуретку я с собой забыл взять, трава была влажная, так что до следующего утра оставался на ногах, ходил или переминался.

Пришло время обеда - отломил кусочек сыра, взял две апельсиновые дольки и запил кипячёной водой.
Чувствовал себя довольно бодро, всё необычное кругом.

Солнце зашло, прошли молодые люди с факелами и с вызывающими комическими плакатами, а там и микрофоны включили - и зазвучали песенки.

Некоторые авторы песен были мне, оказывается, известны.
То есть имён мы не знали в институте, а песенки напевали.

Вышел в вязаной шапочке Егоров и спел «Ланку», это я и сам помнил наизусть, Егоров написал, оказывается, впервые слышу фамилию. 
Ему хлопали, он недавно, говорят вокруг, на гитаре научился играть и уже кое-что получалось.

Вокруг что-то скажут - я и прислушаюсь, на ус намотаю.

Потом он сказал, что петь ужаснее, чем Кобзон, невозможно - поэтому слушатели простят его, Егорова, за вокал.

На эти слова тоже похлопали, я впервые услышал, что кто-то в микрофон сообщил, что хуже Кобзона вокала не бывает.


Ага… - думаю - так тут, значит, какая-никакая свобода, в институтском клубе так никто в микрофон не сказал бы на концерте самодеятельности…



Потом вышла тонкая девочка в беретке и спела песню - что если б жили без затей, я нарожала бы детей.

Это мне вообще очень понравилось, её песен я никогда не слышал, но запоминались они на лету, схватывались памятью. И была девочка либо моложе меня, либо ровесница, а я пока не знал ровесников, кто бы в полную силу писал, своим голосом. Тем более так храбро - взяла бы да и нарожала бы, захочешь не забудешь.

И фамилия записалась в мысленную записную книжку, конечно.

Стихи тоже читали, без гитары.

Вышел парнишка, рыжий в выпуклыми светлыми глазами, прокричал пародию на Вознесенского - что-то «и вы, член Верховного Совета СССР… достаю из широких штанин…» и так далее. И свои яростные стихи, на самой грани открытой антисоветчины, лет через пять познакомились, это Юра был Гончаров.

Всё это бодрило, в воздухе искрило свежестью - что здесь вслух можно намного больше, чем в любом другом публичном месте, какое мне было известно.



Стало свежеть, пора было поужинать, и я отломил кусочек сыра, взял пару апельсиновых долек и запил кипячёной водой из бутылки.
Кто-то спел в микрофон пародию на неизвестную мне песню, часть которой пародист показал сначала как эпиграф - подавали на губах сахарные пенки, закрывали второпях круглые коленки - и слова, мелодия и злодейская интонация застряли в уме мгновенно и навсегда.



К середине ночи стало так прохладно, что подался я ближе в живому огню. Горели костры, пелись песни, а вокруг сидели и стояли слушатели, некоторые записывали на магнитофоны.

Обошёл я несколько таких очагов культуры и у одного задержался до рассвета, стоя в третьем-четвёртом ряду слушателей - но тепло от огня достигало, загривок дрожать перестал.

Там взрослый человек играл и пел, некоторые песни я слышал и даже сам пел раньше безымянными, а некоторые он пел на стихи других поэтов и я сразу запомнил с голоса Губанова и Даниэля, впервые услышал эти имена.



Стало светлеть в воздухе, пора было позавтракать и я отломил кусочек сыра, взял пару долек апельсина и запил кипячёной водой из бутылки.

Оглядел спящий табор напоследок - и пошёл на поезд, дорога была красивая, туман золотой и небо синеет.

На утренней платформе заговорил со мной неизвестный, тоже домой возвращался со слёта. В возрасте, лет под пятьдесят, борода клочками и бывалый берет набекрень. А глаза острые, с дружелюбным чертополохом.

Я ему немного про Шардена говорил и про выставки на Малой Грузинской, а он про свои литературные впечатления.

Горький, говорит, вроде буревестник, соцреализм, то-сё - а Клима Самгина какого написал! А роман «Клим Самгин» - это шедевр, это настоящий русский Марсель Пруст!..



Я сидел на жёлтой деревянной скамье с металлической ручкой ближе к проходу, блаженно вытягивал ноги, старался насидеться за сутки стояния, электричка погромыхивала, глаза немного слипались и слушать про Марселя Пруста было очень приятно, мечтать, что возьму и прочитаю про Самгина…

И я даже пообещал чертополоху, что теперь обязательно прочитаю этот роман Алексея Максимовича Горького…


…И в скором времени прочитал, ещё 1978-й год не прошёл - технически написано очень хорошо, исторически более чем любопытно - но невмоготу. Ни одного, даже второстепенного, героя, про которого сердце бы шепнуло - это я.

Казалось даже, что вопрос Клима «а был ли мальчик?» к этому делу и относится - читатель утонул в начале первого тома - где мальчик, куда читатель исчез, а был ли мальчик…

24.4.21