Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

батя

(no subject)

ВИНО И ХЛЕБ

Ни хлеба, ни вина в естественной природе не существует.
Так же, как не существует в природе одежды, языка и письменности.
Есть зерновые злаки, есть растение виноград, есть способность древнего человека издавать звуки, есть неровная плоскость стены пещеры и кусок уголька.
Язык в гортани был дан ради будущего, человечество не сразу заговорило и запело - но инструмент для речи и песни был встроен заранее.
Поклонялись естественным объектам - огню, солнцу, звёздам.
Куску дерева, слитку золота…

Бог за руку провёл человека сквозь тысячелетия - чтобы в конце концов сказать ему:
Вот плоть моя, хлеб. Вот кровь моя, вино.
А ни того, ни другого в нетронутой природе нет.
Существовали пшеница, рожь, ячмень и виноград - «на вырост».
Как язык, покуда не знающий речи, как пальцы, ещё не ведающие, что ими  можно писать буквы и рисовать.
То есть и хлеб, и вино - отчасти не от мира сего, дар свыше. 

Есть в этом и загадка - разгадку имеющая.
И тайна - не подразумевающая разгадки.
В конце концов, как сын поэта говорил - раз Им сказано, что ешьте хлеб и пейте вино в память обо Мне - то этого нам, пожалуй, и достаточно.

3.6.21
батя

(no subject)

"КУСТ"

ПОБЕДА

Вышли из бассейна, вытираемся - вдруг она спрашивает:
«Простите, вы действительно русский?»
Киваю - и она продолжает:
«Дело в том, что вы первый русский, которого я вижу наяву. Вот мы плавали в бассейне, недалеко друг от друга - и мне даже не было страшно…»
Ну, мне даже неловко стало про себя - вот, даже не страшно никому…
Мне тогда было под пятьдесят, ей на взгляд - к семидесяти. Морщинки весёлые.
« …Дело в том, что до сорок пятого мы жили в Восточной Пруссии, под Кёнигсбергом, а потом стала приближаться Советская армия, а впереди её шли ужасные слухи. И мама подхватила нас с сестрой под мышку, нам пять и четыре года было, и пешком ушла с нами в Западную Германию…»
Про дела в Восточной Пруссии сорок пятого года я читал, конечно.
Но, в сущности, и её папа или дядя вполне могли быть среди тех, кто моих бабушку и дедушку сжёг в Чаусах, в сорок первом.
Но я уж решил промолчать, не портить даме праздник.
«…Вы понимаете - у меня сейчас большое событие в жизни - я закрыла свой самый мучительный гештальт, самый старый. Отныне я не буду избегать русских, и по ночам не будет снится, что русские идут…»
И вечером я видел, как она заказала в кафе бокал шампанского.
В темноте за окном кружились снежинки, а в бокальчике лопались пузырьки.
Чокнувшись с воздухом, дама аккуратно выпила.
Что в принципе было тогда не возможно - мы все там проходили курс лечебного голодания, не то что о шампанском - о кофе речи быть не могло.
Но закрытие гештальта того, видимо, стоило.
батя

(no subject)

КЛИВЛЕНД, ДЕКАБРЬ

Разгорячясь, мы вышли на ступени
Вздохнуть, вино с собою прихватив,
И в зимнем тёплом воздухе вечернем
Плыл крупный снег как твёрдая вода
На землю и на тёмные деревья,
На крыши невысокие домов,
И на вино пунцовое в бокалах
Снежинки, наливаясь краснотой,
Рассаживались, таяли…
...............................…молчала
Окраина в снегу, весь город спал,
И вдоль пустынной улицы олени
Тянулись в абсолютной тишине,
Одни, с рогами мягкими в снежинках,
С горячим паром в розовых ноздрях,
И как живые тихие деревья
Плыл перед нами сухопутный флот.

…Хозяева ничуть не удивлялись,
И мы - раз так - хранили взрослый вид -
Мол, ничего особого, так надо,
Идут олени ночью, город спит,
С небес открытых снег идёт на землю,
Рогатый флот плывёт вдоль по земле,
А красное вино прохладной струйкой
В растаявших снежинках - внутрь себя.

…И слышен был негромкий шорох снега,
Сухое тренье в воздухе густом,
Звук от паденья маленьких снежинок
На рукава, на волосы, в траву,
На медленных оленей, на ресницы,
И чудо только что произошло -
Все чувствовали - да, и не прошло,
И происходит, продолжает длиться…

9.12.20
батя

(no subject)

"КУСТ"

ПАУЗА

Когда писались «Рукавички», то заканчиваться они должны были - а ведь ничего не пригодилось, мама, чему ты учила, совсем другое в жизни оказалось пригодно…
Это было логично, автор и его слушатель вырос, знает - что почём, что такое настоящая, не семейная, жизнь - а рукавички на резинке, шарф на горло и платочек для слёз годятся только для ностальгии.
Вроде бы.

…И вдруг вспыхнула догадка, что на самом деле - в более высшем смысле - это не так. Что именно это-то - чему мама учила - и не обмануло, и пригодилось всегда, и не могло не пригодиться.
И завершение песни было переписано, обратно обыденно ожидаемому.

И таких примеров и не один, и не пятьдесят.
И в документальной прозе тоже это настигает.
Там, где всё, по негласному соглашению, должно быть точно таким, как было на самом деле.
А на самом деле - нашли мы с Егоровым на Ленинском проспекте открытую бутылку водки в пять утра весной 1974 года - и попробовали тут же, и унесли с собой, и выпили в общаге.
А в повести я оставил её на месте, под липой против магазина спорттоваров.

Мы оглядели пустые окрестности - площадь Гагарина, Калужскую площадь, Донской монастырь и Нескучный сад - как перекрестили взглядом Москву.
Нам было хорошо в документальной повести в тот час, и не хмель мы искали, а радость - и нашли её, пока искали бутылку, и радость была с нами, усталыми, просто так.
То есть, правда состояния отторгала вторжение извне - водка была лишняя.

Это не ложь, не умалчивание - а неотвратимая драматургия, которая должна была быть - если бы не проживалась персонажами наяву, а была бы набело написана автором без помех.
То есть - как Бог её сочинил, и что мы с Егоровым могли бы сделать, если бы взяли паузу между первым инерционным порывом и действием.

Именно так - как и были написаны «Рукавички».
батя

(no subject)

"КУСТ"

ИЗАБЕЛЛА

Какую-то розовую шипучку пригубил - вкус до боли знакомый, ягодой отдаёт, а что такое - сразу не вспомнить. И не вяжет, не терпкое, а словно вяжет и на зубах скользит…
Вспомнил - это изабелла.

Вспомнились вино «Лидия», или самодельное сухое в полулитровых бутылках, середина семидесятых, Горячий Ключ - и полетела память, кувыркаясь, через вечернюю Европу, через карантины и границы, десятилетия, над горами и реками - в давнее лето, в беседку, обвитую виноградом, на деревянную скамейку.

Друзья рядом, Сергей Егоров живой, Верка Пашкова в очках и с расстёгнутой верхней пуговкой на белой рубашке, на груди, мигающий свет домашней лампы и самодельное вино, хозяин делает.
Говорил он, что вино из винограда под названием «хачич» - вон, вся беседка увешана гроздьями, мелкие чёрные ягодки, есть невозможно, а вина много выходит.

Может, и хачич - да вкус и запах изабеллы.
Действие этого вина было волшебное. В голове становилось хрустально звонко, скорость соображения возрастала, все люди казались остроумны и дружелюбны, язык ловко развязывался, исчезали дефекты дикции и мышления. И всё, что попадалось на глаза и приходило на ум - переполнялось вдохновением и смыслом.
И южная ночь, и звон насекомых, и первая юность, и все ещё ненаписанные стихи и песни обступили во тьме беседку, и какие высокие речи звучали, тосты в рифму - и было полное и точное чувство - что протрезвел, очнулся от сна обыденности, пришёл в себя, вспомнил, что такое жизнь.
А жизнь - это пир благодарности и любви…

Стали расходиться - встать невозможно. Всё, что миновало голову, целиком ударило в ноги. Егоров говорит - ты осторожно, это вино действует только на вестибулярный аппарат, голова воскресает, а ноги не ходят.
Ну, мне и ходить некуда, я всегда в этой беседке и спал на скамье, на чёрной меховой шкуре под включёнными всю ночь звёздами…

…И в Москве проверили.
Взял с собой в поезд небольшой мешок хачича-изабеллы и сделал дома вино, Егоров научил.
Отжал в тазу руками, ногами, локтями, слил сок в пятилитровую банку, кое-что добавил, натянул резиновую крышку с отводом, в аптеке купил. Тонкий шланг в воду опускался, чтобы воздух из банки уходил, но не проникал внутрь.

…И прошёл сентябрь, октябрь, заканчивался ноябрь… Что-то ночью булькало в углу у батареи, пузырьки потихоньку всплывали и лопались…
Пришёл Егоров - и решили попробовать.
И - повторилось всё.

И хрустальный радостный звон в голове, и вдохновение, и чувство братства всех людей, и воздух мирового пира, и остроумие, и трезвость ума…

Вышли на улицу для пробы, обошли квартал - и Москва порой покачивалась как палуба ноева ковчега.
И зимние снежинки сверкали в небе и пахли морем - словно те, незабытые летние звёзды юга…
батя

(no subject)

24.

Лет десять назад вспомянулась старина и пришли стихи:


...Всё мне впервые — пельмени, портвейн,
Лиц в полусумраке рембрандт ван рейн,
Клейкая пропасть столовки.
Вот мой вожатый — больная верста,
Он доживёт, дорогой, до полста
В тесной земной мышеловке.

Миг — и ни камня на камне.
Я ещё мальчик, куда мне.

Что-то случилось, додумывать лень,
Люди как вещи бредут набекрень,
Тронуты смертным налётом.
Малых голландцев купается глаз
В низком окошке, где кухонный газ.
Кто тут хозяин? Да вот он.

Крошево, варево. Будешь, студент?
Буду. Представлю, что это абсент... и т. д.


Егоров был бережным «вожатым», внимательным и предупредительным «вергилием» в сумеречных лимбах Москвы. На несколько месяцев 76-го мы как-то одновременно бросили поводья, ослабили вожжи и бродили от обители к обители, где «все мы бражники здесь, блудницы, как невесело вместе нам...»
Словно живьём вошли в тусклые конурки и кабачки Брауэра и Остаде.
Егоров говорил, что Брауэр год прожил у какого-то каптенармуса, прогуливал жизнь вместе с ним и с его женой.

Богема, конечно, но не отборная, случайные лица, фигуры. Длинный всех выслушивал, не перебивая, с участием, и впускал каждого внутрь себя.

Паспорт носил в заднем кармане брюк, сложенным вчетверо, фотокарточка была отклеена и хранилась отдельно. Когда в сберкассе надо было получить перевод - Егоров слюнявил её и временно клеил обратно. Потом опять складывал ее в отдельный карман.

Да, кое-где на паспорте были записаны номера телефонов, мелко и карандашом.

Кажется, однажды он меня спас.
Устроились мы в «Кирпичах», в ближней от института пивной в Нескучном саду.
С нами были и две сокурсницы, добрые девочки.
Баранки с солью, пиво, отдающее хлоркой, то, сё...
Оживились, стали смеяться, шутить, негромко, поглядывать кругом...

Через стол стоял плотный крепыш чуть за сорок, в сером пальто, застегнутом под горло, и с удивительно красной головой. И глаза белые.
То есть нарисовать или вылепить ничего не стоит - пальто из одного серого куска, голова из одного красного и два белых зрачка в ней.

Вдруг пробирается к нам наш мотоциклист с Донской, весёлый знакомый.
Ну, мужики... - шепчет растерянно, - только головой не крутите. Этот красномордый считает, что вы над ним подшучиваете. Хочет за базар ответа. Он в законе, ничего сделать нельзя, и мне вписаться за вас нельзя. Думайте быстро...

Егоров, думая не долго, тихо говорит - по-одному отходите, вроде руки сполоснуть, и через парк в общагу. Подожди там, я скоро тоже приду. Я умею с ними говорить.

И увёл я девочек в безопасное место, и стал маяться.
То ли собрать мужиков по общаге и бежать в «Кирпичи»?
То ли хоть самому вернуться?
То ли всё же дождаться Длинного там, где сговорились?

В воображении все три варианта казались неверными, все могли быть Сергею во вред.
Лучшим вариантом было бы вообще не шляться по злачным местам, да не вернёшь.

Наверное, сел я на койку, обхватил голову и молился тогда ещё неведомому богу.

...Егоров пришёл, когда было совсем темно.
Сильно выпивший и добродушный.
На расспросы не ответил, устало ухмыльнулся и скоро уснул.


2.11.19
батя

(no subject)

***

Доходит в бочках новое вино
До завтрашнего разума и смысла.
Стена, во двор прозрачное окно,
Стул, книга на столе, в ней буквы, числа.

Вот дедушка, хозяйка говорит,
У прадеда-крестьянина на ручках,
На фото чёрно-белый день горит
И виноградник, словно небо в тучках.

Отец на первом тракторе, семья –
Все были виноградари веками,
Вот маленькая с краю – это я.
Она, хозяйка, с тёмными руками,

С морщинками спокойными трудов,
На всех одно призвание от Бога
Растить вино, до первых холодов
Успеть собрать, отжать не раньше срока,

Не позже, преумножить Божий дар,
Дать оборот таланту, быть собою,
Ной праведен, мир древен, но не стар,
В нём новый смысл и небо голубое,

Вино и хлеб, накрытые платком,
Плоть жизни, кровь, схожденье в пропасть Духа,
На пальце ноготь с тёмным ободком,
Дешёвая серёжка в мочке уха.

20.9.17
кораблик

(no subject)

«ВОЯКА»
(рассказ)

В придорожном кафе под платаном
Самодельное дуем вино
С мужичком, отставным капитаном,
Выпивающим, видно, давно.

Он глазами моргает белёсо,
Отдают рыжиною усы,
Словно пыль, что подняли колёса,
И жужжание сонной осы.

Чуть вошли – сразу тот ниоткуда,
Да, художник, а он музыкант,
Складно, хлопцы, живые покуда -
Угощаю, давай за десант.

И несёт он какую-то ересь,
И без смысла кричит невермор
На Кавказа прохладную прелесть
И зелёные пригоршни гор.

Ну и дед, усмехаюсь, вояка,
Только вышли, живой анекдот,
Ещё б грянули хором Варяга,
На прощанье обнявшись, – и тот,

Мой приятель, художник знакомый -
А зачем ты вино его пил? -
Подал голос глухой и спокойный.
Ничего ни за что не забыл –

Ни вино, ни весёлую дружбу,
Ни в кафе пожилого бича,
Ни дорогу, что скатертью в Джубгу
Из Горячего вьётся Ключа.

7.5.17
кораблик

Мамочка



МАМОЧКА
Сашу я с начала 70-х помню в Москве, в парке Горького в «Кирпичах» пиво пили. (Он в «И это все о нем» снимался, вторым режиссером Ермилов был, зять Лешки Остроминогова, и к нам прибивался время от времени.) Мамочка воодушевленно рассказывал, как Пельтцер его подбадривала – ты ж актер! редкий, новый Петя Алейников! играть тебе не переиграть! плюнь ты на диплом и т.д. (У Пельтцер и у самой актерского образования не было, органика была звериная, у маленького Саши то же самое было – проламывающее обаяние и угловатая естественность...)

Потом в 90-х возник, в Мишкиной передаче «Гнездо глухаря». Песни какого-то Зайцева пел, смешные довольно. Про какую-то Люсю и медаль. Живой, веселый, непутевый. Всех непутевее, кого встречал, всё прощалось за душевную легкость. Занял полтинник на то же пиво, а я и рад, лишь бы в радость, и больше бы занял с радостью и благодарностью, было за что.

Он забыл совсем одну вещь, вот как стерло из памяти. С изумлением на нас с Мишкой смотрел и слушал. На первом курсе, в 73-м, запомнил я одну «фишку» с мамочкиного голоса, уморительную дурку. Память была хваткая в 17-ть лет. (Мы даже на этот алгоритм друг другу имена-фамилии правили, была наша компания – Сламудава Ломудосев, Серёмудежа Крюмудюков и Андремудей Анпимудилов...) В начале 80-х Кочетков мгновенно запомнил эту чепуху с моего голоса, по юным годам своим. И чуть не лет тридцать иногда исполняем ее как цирковой номер на два дурных голоса, с жестами и скорбными гримасами. Вот эту-то фигню – собственную – Саша забыл. Но ведь не пропала же, не канула.

«По димудиким степямудям Забайкамудалья,
Где ведемудетры бушумудуют в горамудах и т.д.»

18.6.14