Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

батя

(no subject)

НАРИСОВАННЫЙ ОЧАГ БУРАТИНО

Той вещи, которую жевали актёры в американских фильмах - в Москве в начале шестидесятых не было.

Называлась она жвачка, или жевачка, или даже жувачка, или чуингам.

Совсем мало было тех, кто её уже пожевал и мог составить своё мнение.

Говорили, что есть жевательный табак, а в Сибири смолу жуют - и это оставалось теорией, вокруг жевунов не было.

Некоторые рассказывали, что же это такое - те немногие, кому из-за границы привезли, или те редкие, у кого были старшие братья - которые меняли советские значки у иностранных туристов на жевачку или ещё на что-то бесполезное и вожделенное. На авторучку с картинкой.

Мне самому и моим приятелям по двору и даче - такое и вообразить было невозможно, хотя гостиница «Турист» была за углом. Совестно было даже подумать.
И с чужих слов, по описанию понять вкус и смысл было невозможно.



У Сашки Галеницкого старшая сестра вернулась из туристической поездки в Чехословакию, большое событие.

И привезла оттуда в Москву всякую любопытную мелочь.

И Сашка при встрече показал мне эту жевачку, это был цилиндрик в форме сигареты, с виду точно такой, как белая сигарета с желтеньким фильтром, а внутри вместо коричневого табака была жевачка розового цвета.

Так или иначе, Чехословакия оказалась заграницей, в которой бывает жевачка.

И Сашка щедро подарил мне этот цилиндрик, и я этого жеста не забыл, запомнил навсегда.

Развернул, разгладил пластиковую обёртку и отложил в кучку, где лежали игрушки. И стал жевать.

Вкус был земляничный, в самой резинке внутри были твёрдые растворимые кристаллы сахара и кислоты.
Земляника была не настоящая, только обозначалось, что это она. Наверное, это была химическая вкусовая добавка - более сильная и чистая по вкусу и запаху, но искусственная.
Это было очень интересно и ново.

Потом вкус стал слабеть, слабеть, несколько раз я откладывал вещь и занимался другими делами, потом опять жевал, а потом вкус и цвет исчезли совершенно - остался мягкий сероватый комок, вроде стирательной резинки «клячки».



И этот игрушечный вкус незнакомой вещи - детской, наивной и потусторонней - стал первым и главным ключом ко всему постепенно возникающему миру искусственных предметов, напитков, звуков, удобных заменителей… Они стали просачиваться сквозь нарисованный очаг Буратино одна за другой - и в каждой я узнавал черты знакомой жевачки в форме сигареты с фильтром.

И в первой шариковой ручке, и в одноразовой зажигалке вместо коробка спичек, и во вкусе пепси, и в электрических звуках музыкальных инструментов, и в новых домах из стекла и металла, и в игрушках барби, и в мешочке со смехом, и даже в застёжке-молнии, сменившей пуговицы и петли…

А потом уж и во всём обжитом цифровом мире.



Было ли, стало ли это настоящим лицом стран и континентов? Или хотя бы обликом той Америки, которую я видел, трогал, слышал и чей вкус и запах запомнил?

А вот и нет.

Весь это физический и умозрительный «чуингам» - вроде космической станции, где живёт Крис. Часть почти невидимого фона и интерьера.

А жизнь там же - где всегда.
Родной дом, живые деревья, отец в кацавейке, запах снега и дыма, охотники на снегу, мысль о Боге, чувство боли и любви.

21.4.21


батя

(no subject)

ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ

Мишка все уши прожужжал - «малосол, малосол…»

Все разговоры о Заполярье всё равно заканчивались рассказом про заполярных рыб с именами, которые я слышал впервые - щёкурь, муксун, сырок… Одна нельма была смутно известна по названию.

И песней в прозе, как их следует готовить за полчаса, и что при этом чувствуешь, и чем можно заняться в эти минуты, пока малосол доходит…



Кругом лежала Москва, наступили восьмидесятые, Мишка собирал материал для диссертации и каждый год уезжал на несколько месяцев на Ямал.

Судя по рассказам, советская власть там распространялась спустя рукава, без огонька, жили ненцы, паслись олени, год делился на день и ночь, если выйти на берег моря и посмотреть в сторону полюса - то ближайшие люди в той стороне водятся на другом континенте.

И всё и всех я воображаемо там уже знал, Шуру Эрвье, Сергеича, интеллигентного бича Кожанова, ипохондрика Михалыча. Живо представлял жилые балки’, вахтовки, вездеходы, тундру, северное сияние, бакланов, чаек, которых на севере звали «халеями», канистры с брагой, и людей.

Мерзлотоведы и нефтяники в устах Миши были великанами, полярными медведями разного цвета - Эрвье был чёрен, а Сергеич рыж.

А ненцы все были небольшие и невинные как дети, и всех звали «Юро’к», уменьшительное от Юра.

Была строганина, было быстрое блюдо из рыбы «пятиминутка» - но Мишкино сердце было отдано малосолу.
Рассказывал он так же выпукло, выразительно и неотразимо - как и писал стихи и песни. Помогая бровями, усами, глазами и пальцами, складывая их в разные фигуры, то есть - всем собою описывал внешний вид, вкус и запах.

И заклинал меня ни в коем случае не делать малосол из рыбок средней полосы! Потому что вахтовики возвращаются домой, делают из местной рыбки малосол, как на севере - а в средней полосе рыба не может быть чистой, её можно только долго варить и жарить - и потом заболевают описторхозом, и бывают трагические случаи.

Чистая только заполярная рыба! - только там, где вечная мерзлота! - заклинал меня Мишка, мерзлотовед.

Конечно, я обещал никогда не делать малосол из рыбок в средней полосе, впрочем, я и никаких не делал, но уж брякнул на всякий случай…

…В 1988-м году, уже в новую эпоху, прилетели на вертолёте в Газ-сале и Тазовский. Концерты, буровики, ненцы…

Мостовые деревянные, как в песне, комары летают против порыва ветра - я дунул на одного дымом, чтобы отстал, комар прямо против струи дыма полетел ко мне в рот, не попал - и там, где заканчивается тундра - сразу начинается море. На Чёрном море, на Балтике, всюду есть полоса прибоя, песок и камешки - а здесь зелёный ягель и травки до горизонта во все стороны, а потом сразу море встык, без паузы.

И солнце не заходит никогда.

Пришли в деревянный дом культуры, разговариваем в кабинете с директрисой о планах - Мишка, Смогул, Капгер, Зубрилин, я - пришёл парень, то ли киномеханик, то ли звуковик, то ли вообще один за всех - и молча стал разделывать свежую рыбину на столе в углу, нельму.

Все директрису слушают, а я на рыбу уставился.

Мужчина сделал надрез, развернул как книгу, облил уксусом, обсыпал крупной солью и перцем, кольцами репчатого лука и - тут Мишка тихо толкнул меня в бок и показал глазами на последовательность - и накрыл крышкой и придавил чугунным утюгом.

И вышел.



Зубрилин обсудил - где, что, в какое время, какой регламент, в зале четыре микрофона и свет, на буровых и у ненцев по-походному - мы с Мишкой следили за стрелкой часов - через тридцать минут вернулся киномеханик-рыболов, снял груз, выдал вилки с тарелками и позвал скупыми словами попробовать малосол.



…Да, это был он - вкус и запах, вид и скользкая мякоть, чуть шершавая на ощупь шкурка - простого и чистого мира, где всё разделено надвое без сумерек.

Зима - лето, день - ночь, чёрное звёздное небо - белоснежная равнина, зелёная тундра - синее полярное небо, трава - море, свежая рыба и соль.

Почти уже космос - но ещё земля, самый ей северный край.

И - вкус ледовитого, почти уже несолёного, малосольного океана.



И впервые увидел вселенную взглядом друга, и своими - и мишкиными молодыми глазами

19.4.21
батя

(no subject)

"КУСТ"

НЕ ОБЕЩАЙТЕ ДЕВЕ ЮНОЙ

«Знаешь, если я в ближайшие дни скажу, что замерзаю - можешь меня сразу задушить» - говорил я спутнице по дороге из Вены на юг.

Пошутил так, дал несбыточное обещание.


Лето 2010-го сами помните, какое было. Москва и Подмосковье дымились неделями, все были вымотаны от дневной и ночной жары.

Улетели - раскалённые и измученные - по давно взятым билетам в ещё весной спланированную поездку в Европу.

А на сердце беспокойно, совесть нечиста без причины… Будто спасаешься в одиночку, а в одиночку спастись невозможно… Разум понимает, что так вышло случайно, совпало без расчёта - да кто ж разумом живёт?..



И встретили дожди, свежесть, и вечера прохладные, даже и сверх меры порой.

Отдышались на чистом травяном воздухе, несколько вечеров я честно мёрз, а потом накопленный головой и грудью московский жар полностью выветрился. 

«Ну, ладно… - говорю на пятый вечер, - можешь душить, но кофту я всё равно накину… Честно говоря - это было последнее, что я ожидал, что к прохладе и свежему воздуху можно так быстро привыкнуть…»


Но чувство юмора действовало безотказно, и долг взыскивать не стали.

Усмехнулись вместе человеческой, своей собственной самонадеянности…
батя

(no subject)

"КУСТ"

В БОЛЬШИХ СНЕГАХ

Жизнь в больших снегах - из детской мечты.
В небе и на земле бело, в небе ночная тьма сквозит из-за распластанных падающих больших снежинок.
Вьюга плачет, выйти некуда, а печка знай потрескивает, глаза слипаются, дедушка, расскажи сказку?
И спишь…
Так уж с младенчества до седин кажется - раз большие снегопады, то человеку делать нечего в мире, сиди в берлоге, грейся и спасайся.
А если что где припрёт - то взрослые сделают расчёты, применят опыт и смекалку, исправят, починят, подчистят - проснёшься - и всё работает, светло и тепло опять.
Вообще - не доходит до сердца, что взрослые - это ты сам и есть. До ума доходит - и прикинешь, и починишь, и прочистишь.
А до сердца не доходит, всё кажется, что задрёмываешь, глядя в приоткрытую дверцу печки, пока дед во дворе лопатой скребёт.
А это ты сам и ворочаешь лопатой во дворе, оказывается…

…И в старые годы, когда в деревню выезжали встречать Новый год - такое и было чувство. Хоть сами своими руками откапывали дверь из сугробов, и колодец, и дрова кололи, и спешили дом протопить до темна - а всё мерещилось, что это старшие копошатся вокруг, двадцатилетние и предусмотрительные.
А тебе лично пурга песню поёт, на пару с печной тягой и хрустом вспыхивающих щепок…
А сам в то же время как пожилой снеговик - на станцию ковыляешь гостей встречать, щуришься и снежными ресницами моргаешь…
И думаешь при этом, что лежишь в железнодорожной будке на печи Геком недалеко от Чука, а в ночь сердобольный дед на лыжах ушёл…

…И в детективных книгах дом в больших снегах - идеальная мизансцена, отрезанный от мира отель у погибшего альпиниста или наследственный замок для чисто английского убийства.
И уютно невыносимо, и страшно, и чувствуешь с надеждой, что спасение близко, ползут, бодро кряхтя в белой тьме, снегоуборочные машины…

…В горах снегопады нечасто из долины в долину переходят, снежные облака низкие, редко силы есть переползти через хребет, снега выпадают на месте.
И слышишь по радио - в Восточном Тироле или в долине Гайталь - а расстояние что туда, что сюда по прямой несколько километров - из-за снежных завалов остановлено железнодорожное и автомобильное движение, а тут небо чистое.
Но не в этот раз.
…Ещё и солнце светит - а видишь, как на горный хребет с той стороны вползла подозрительная крохотная белая тучка - и молча сам себе и шепнёшь:
«Ну, беда, барин… буран…»
И видно, как белесая мгла накрывает камни скал, остренькие рождественские ели - они стометровые на самом деле, а отсюда кажутся мохнатыми палочками - и через минут двадцать всё кругом в вихрях и снежных потоках, и фонари зажигаются днём - и вздыхаешь, берёшь лопаты, и отгребаешь от крыльца и сарая сугробы, пробиваешь дорожки по нужным путям следования…
Слава Богу - снег лёгкий и рыхлый, когда с дождём хлынет, дело тяжелее пойдёт…
А помощи ждать неоткуда, в провинции карантин, на всём земном шаре изоляция и необитаемый остров - в гости на Рождество и на Новый год люди друг к другу не ходят - кто где оказался, там и оставайся до послабления, тем более, что и у нас есть знакомые и родные, кто заболел…
И действительно - теперь и к нам закрыт автобан и железная дорога, и в первый день полметра шубы выпало, а во второй чуть меньше, но не намного, но есть широкая лопата - стоит перед входной дверью на улице, и есть треск в небольшой печке, послушаешь песню огня, помечтаешь невесть о чём, глядя на языки пламени - да и пойдёшь сугробами ворочать.

И рад, что взрослый оказался в доме, есть кому оказать содействие…
батя

(no subject)

"КУСТ"

В ГЛУБИНЕ СНЕЖНОЙ СТРАНЫ

Гостиница стояла в глубине страны, вдали от железнодорожных путей и больших дорог.
Называлась «Морквель», на «болотном роднике», что ли.
Высокая сухопарая, похожая на итальянку, хозяйка говорила, соответствуя моде на эзотерику, что здесь «место силы», что болота эти особые, полезные для душевного здоровья.
Я такие вещи слушал вполуха, за модой не следил.

Очень полезно для душевного здоровья было как раз глядеть за окно и гулять по окрестностям, вдалеке слева был белый монастырь Святого Георгия, направо на снежной горе серела припорошённая средневековая крепость, единственная уцелевшая в средневековье, никто ни разу не смог взять её ни приступом, ни блокадой, белели поля, чернели негустые зимние леса на склонах холмов, вились протоптанные пешие и лыжные дороги, по льду на замёрзшей реке дети катались на коньках.

Встречались семьи свинок в широких загончиках, все они были совершенно чёрные и обросшие густой длинной жёсткой шерстью. Топтались под снегом лошади, вечером в сумерках слышалось редкое ржание жеребят.
То тут, то там поднимались дымки из труб, пахло снегом, дымком, порой жареной колбасой, а то и чем-то сладким с ванилью, хозяйки пекли пироги.

Можно было, не прищуриваясь, вообразить - что находишься в картине Брейгеля «Охотники на снегу». Вполне вероятно, что художник по пути с плоской родины в южную Италию - где-то здесь в горной долине - или недалеко - сделал наброски. Тем более, что крепость на горе и была очень похожа на его изображение Вавилонской башни, стены от земли до вершины спиралью обвивали скалу.

Больше всего поражали голые ветви лиственных деревьев. Я-то был всегда убеждён, что ветки тёмных деревьев на первом плане Брейгель стилизовал, подкрутил их, чтобы получился орнамент.
Оказывается, ничего подобного, нарисовано с натуры. Есть такие австрийские деревья, у которых концы веток чуть орнаментально подвиты, и вороны на них сидят.
И комочки снега падают с веток вниз.

Жизнь в гостинице была постной и однообразной. Жильцы под руководством молодого врача занимались очисткой организма и восстановлением психики.
Первую неделю не ели ничего вообще, пили только травяной чай.
Вторую неделю учились заново есть самые обыкновенные вещи. Заново знакомились с хлебом, с йогуртом, с кусочком сливочного масла, с яйцом всмятку. И всё, оказывается, имело свой запах и вкус, и всё заново становилось драгоценностью, потому что все чувства обострялись от голода и однообразия.

Общество было, конечно, совершенно безобидное, неторопливое и воспитанное. Говорили вполголоса или чаще молчали во время завтрака, глядя, как светает за широкими окнами, проступают кустики в снегу.
Фрау Готвальд вообще была небольшим божеством уюта и вежливости, разговаривала - как мисс Марпл - выразительным взглядом голубых глазок, косясь на людей за соседним столом или на входящих, или скептическим или одобрительным шевелением маленьких густых бровей.
И все мы, остальные очищаемые, тоже вели себя соответственно ожиданиям фрау Готвальд - чтобы поймать одобрительное шевеление её бровки и не поймать скептическое.

В бар заходили и посторонние. То есть это мы были посторонними, приезжими - а заходили местные жители, лесорубы с лесопилки или крестьяне, которые лохматых свинок разводят. Или случайные прохожие забредали, гуляя по горам и лесам во время зимнего отпуска.
Народ простой и весёлый.
Эти заказывали кофе или пиво, настоящий завтрак или обед. Вели себя раскованно, а потом приноравливались к общему стилю и укладу, к безмолвному контролю со стороны бровок фрау Готвальд - притихали, хохотали в рукав.

Однажды ранним утром, в разгорающихся сумерках все вышли к завтраку, расселись по своим местам за столиками, поздоровались - и увидели нового гостя.
Тот сидел со знакомым в углу, ближе к окну. Они пили бутылочное пиво, гость курил - хотя именно в этой части кафе это возбранялось, для этого было место на террасе - но никто не в силах был сделать ему замечания.
И даже бровки и голубые глазки фрау Готвальд хранили безмолвие.

Незнакомец был татуирован целиком, как маори. Не уколами иголочек, как матросы - а рубцами, словно идол воинственности.
В чёрных татуированных саблях были щёки, лоб, подбородок, красная шея, тыльные стороны кулаков и предплечья, рукава были закатаны.
Негромкий голос был хрипл, в морщинах не наблюдалось ни тени добродушия, лицо было сухо собрано как пальцы в кулак.

Кто мог это быть? - терялся ум в догадках.
Моряк ли вернулся из кругосветки? Или путешественник, который долго жил с туземцами? Или он - сам туземец, из племени маори?
И может быть - даже и людоед…

И с этого бы места можно было начинать детективный или приключенческий роман, вырастить из этой мизансцены большой цветок.
Как Стивенсон вырастил из первого появления Билли Бонса в трактире «Адмирал Бенбоу» - весь роман про остров сокровищ целиком.
батя

(no subject)

"КУСТ"

ОДЕССА

В город юмора и мечты впервые я попал совсем поздно, в 2005-м году.
А уже в семидесятых говорили и писали, что там нет никого, все на кладбище и за границей, или в Москве.
Ну, нет никого и нет, думаю, хотя так никогда не бывает.

Мишка тоже очень поздно туда приехал, хотя раньше меня.
Но кое-что услышал, на рынке от продавщицы:

«Берите морковку, в этом сезоне модно покупать морковку…»

И ещё кое-что, он сам расскажет.

А в мае 2005-го приехали мы с Мишкой вдвоём.
И гуляли по городу, ни на что не рассчитывая, прислушиваясь не жадно.
Мне в арочных проходах двери и ручки на дверях понравились - тёмные и старинные.
Как в воображаемом Париже, и лучше, чем в настоящем, кстати.

Доходим до конца набережной, сворачиваем влево в центр, стоит забор, какой всегда ставят при ремонте, за ним старинный дом с колоннами.
Перед забором седой сухопарый человек.
Мы остановились, глядим через забор, мол, что там?

«Вам, конечно, любопытно узнать, - заговорил бодрый старик, - что это за дворец?»

Мы переглянулись с Мишкой, промолчали и улыбнулись на всякий случай.

«Рассказываю кратко - когда-то здесь был дом купца (или князя?) такого-то, при советской власти всегда работал Дворец пионеров, а теперь приватизировал приезжий буржуй и всё никак ремонт не может закончить, а я при этом заборе сторож, хотя кому этот забор интересен…»

Музыка речи, думаю про себя, знакомая. Интонация настоящая, как в кино и у Бабеля.

…Где-то в центре поднимаемся по длинной каменной лестнице, не по Ришельевской, а по обычной, не парадной.
Идём-идём и нагоняем старую женщину. Она шагает не по самой лестнице, а по перилам. Вдоль лестницы сделаны очень широкие - полметра - плоские каменные перила. На них нет ступеней, а они текут как дорога в гору, под небольшим углом, а где у ступеней есть горизонтальная площадка - на перилах тоже горизонтальная площадка.

Идёт впереди нас эта пожилая незаметная женщина в чёрном пальто и в русском платке, руки держит, сцепив за спиной, в руках за спиной сумка с продуктами болтается.
Очень горбится или наклоняется вперёд как бурлаки, чтобы легче подниматься.

Когда мы поравнялись с ней - она, не останавливая движения, поворачивает в нашу сторону голубоглазую сморщенную голову с седыми волосами по бортам - и громко говорит знакомой интонацией:

«Я здесь хожу, потому что доктор посоветовал! Здесь ходить, он сказал, полезно для спины!..»

Ну надо же, думаю про себя - все, говорят, уехали, а песня осталась.
батя

(no subject)

"КУСТ"

ПЕТЯ И ЗЕМЛЯНОЙ ВОЛК

Девяносто восьмой, сыну десять лет, он впервые заграницей.
Вариантов немного из-за школы, поэтому приехали летом, на каникулах.
Походили по художественным музеям Вены, были в Пратере на каруселях, в Шенбрунне в зоопарке и в Доме пальм.

Высокий стеклянный дом с пальмами был разделён на три части, слева направо - по возрастанию тропической температуры.
В последнем отсеке было градусов за сорок и влажность как у воды, идёшь среди корней, листвы, лиан, капель и тумана.
Словно в настоящих джунглях.
На древесной скамейке сидел мокрый чернокожий человек, слушал музыку в наушниках, ритмично качал головой с закрытыми веками, улыбался толстыми губами и блаженствовал - чувствовал себя дома. На улице было сухо и под плюс тридцать, не так уютно.

И пошли мы туда, куда почти никто не ходит - в музей естественной истории. Напротив стоит художественный музея, как близнец, и все стремятся в него, на Брейгеля посмотреть.
А Пете как раз хотелось бы взглянуть на явления самой природы, как животные и бабочки выглядят, он читал для себя Брема и зоологические энциклопедии. Больше всего миром животных интересовался.

Идём по залам, кругом раковины, коллекции бабочек, рыбок, птиц. Музей открылся в середине девятнадцатого века, экспонаты собирали с конца восемнадцатого - то есть смотрим на искусство таксидермии. Чучела, по-русски говоря.
Искусство фактически утраченное - вместо него есть документальное кино, фотография, голограмма и что угодно.
Но была фигура, которую ничто не могло заменить и восполнить - птица острова Маврикий - дронт.
Была она словно живая, и короткие серые перья окружали глаза, щёки и клюв как вязаный бабушкин платок.
Помолчали скорбно рядом.

И прошли в залы земноводных и млекопитающих.
И тут сын заговорил.
Все подписи под экспонатами были на двух языках - на немецком и на латыни. На немецком я иногда мог что-то угадать, а сын недавно стал учить английский - и читать на латыни и на немецком был не в силах.
Но он и так, по одному внешнему виду - знал, с кем имеет дело.

«Гавиал! Морда вытянутая и очень узкая, обитает там-то и там-то!»
А рядом аллигаторы и кайманы, и Петя про них тоже мне рассказал, не подглядывая в бесполезный текст.

И - пошло дело. Всё, что Петя прочёл у Брема и в энциклопедиях - пошло в ход, дождалось своего часа.
Он знал хотя бы кое-что обо всех земноводных и млекопитающих, а о некоторых - всё!

«Так… Это - земляной волк!» - говорит.
Я прищурился - «Erdwolf» на табличке написано. То есть - земляной волк, совершенно верно…

…По музею вслепую гуляют туристы, мало кто знает латынь. Любуются наобум.
Смотрю - к нам пожилая семейная пара прислушивается, русские.

Сын продолжает:
«…Обитает там-то, размер значительно меньше обычного волка, питается тем-то, интересно уникальное устройство челюсти и некоторые конструктивные особенности лап, когтей и зубов…»

«…Папа, пап - ты посмотри - это же ленивец!.. это тапир!.. это муравьед!..»
И про каждого чешет всё, что помнит. Увлечённо и самозабвенно.

…Оглядываюсь - за нами с сыном человек десять или двадцать, внимательно слушают, что ребёнок рассказывает. Дети, старики и старухи, люди средних лет. Может и не все из России, но точно именно те, кто знает русский язык и не знают латынь и немецкий. Поймают взгляд - мгновенно отворачиваются в стороны, утыкаются носом в витрины, будто бы что-то читают.

Петя тянет меня дальше - и они потихоньку подтягиваются…

«…Папа, вообрази! Др-ракон с острова Коммодо - может оленя проглотить целиком!..»
Мужчина сзади щелкнул затвором, а студент в кепке что-то записал в блокнот.

Мне иногда было даже неудобно перед людьми, что Петя не всегда говорит достаточно громко и разборчиво. Хотя самые главные вещи он произносит - как гром среди неба.

А мальчик был увлечён так и полон вдохновения настолько, что не заметил -
НИ-ЧЕ-ГО…
батя

(no subject)

"КУСТ"

ВНУТРИ ОДНОЙ ШЕСТОЙ

Бывают открытия задним числом совершенно очевидных вещей, если на вещь взглянуть извне.

Но, пока находишься внутри, - это не видно, а догадаться невозможно.

Мой немецкий друг родился и вырос в ГДР.
В конце 60-х окончил университет в Харькове, защитился в Москве, вернулся домой.
Во время учёбы и после очень много путешествовал по Советскому Союзу.
И вот что рассказывает.

Попасть в СССР из восточной Германии было затруднительно, надо было брать турпутёвку, оформлять приглашение. Почему-то намного проще было взять транзит.
Самое простой путь был - оформить туристическую поездку в Болгарию или в Румынию с транзитной визой через СССР - и путешествовать по большой стране, не доехав до Болгарии.
Были умельцы, добиравшиеся наудачу до Дальнего Востока, проникавшие на Сахалин и Камчатку, в закрытые области. Где автостопом, где вертолётом по знакомству.
Это были студенческие молодёжные авантюры, массовое партизанское движение - поиск приключений, знакомство с миром, с людьми. Заполярье, Байкал, Кавказ, Средняя Азия…

Бывало, что нарушителей отлавливали со всей страны, собирали в поезда на границе и отправляли домой, оформив штраф. Довольно вежливо и добродушно.

И я удивлённо спрашиваю - а что это за спорт был такой? Зачем вам, юным студентам из Восточной Германии, всё это было нужно?



И вот что я услышал, вот что мой уже пожилой дружок мне сказал.

Так как для них, для молодёжи 60-х-70-х из ГДР, вся вселенная была закрыта, кроме стран восточного блока - то Советский Союз утолял жажду больших перемещений, давал полноту впечатлений от земного шара - от вечной мерзлоты до жарких пустынь, от Чёрного моря до Тихого океана.

Европейские социалистические страны были маленькие, можно на велосипеде объехать за несколько лет.

И на некоторое время Советский Союз стал для ребят - и Африкой, и Америкой, и Индией, и Австралией, и Западной Европой.

Нам, находящимся тогда внутри одной шестой, - самим догадаться об этом было практически невозможно, как это выглядит извне.
батя

(no subject)

***

Мы поедем в Дубровник, в Сантьяго, в Капштадт,
Ты проснёшься и море увидишь,
И накинешь на плечи свободный наряд
И на палубу вечером выйдешь.

Будет зеркала чистое море ровней
И огромный корабль белоснежен,
Будут запахи соли и древних камней,
Звёзды южные в воздухе свежем.

Мы с тобой поплывём на таком корабле
Под названием стихотворенье,
Что сейчас возникает в невидимой мгле
Из подводных глубин вдохновенья.

Он за нами пришёл из-за смертной черты
Детских снов утолением, жажды,
Кругосветный корабль из заветной мечты,
Что не может не сбыться однажды.

8.2.20
батя

(no subject)

ЗАЛП АВРОРЫ

Нынче праздник на Авроре -
Надо стрЕльнуть по дворцу!
И случись такое горе -
Порох есть, но нет свинцу.

Ходит боцман виноватый,
Словно хочет что спросить.
Ни бутылки, ни гранаты -
Нечем Зимний поразить.

Все восставшие матросы
Мрачно с палубы плюют,
Неприятные вопросы
Как нарочно задают.

Хоть бы что потяжелее!
Хоть бы чем-то сделать бац!..
Ночь... Качается на рее
В серых сумерках матрац.

Ждут солдаты в переулке,
Троцкий ждет - в руке декрет.
Во дворце темно и гулко.
Все притихло. Залпа нет.

...Капитан одернул китель -
Надо что-нибудь решать -
Поглядел с тоской на Питер,
Нервно пот ладонью вытер
И промолвил:
"Заряжать..."

2001