Category: спорт

Category was added automatically. Read all entries about "спорт".

батя

(no subject)

ЗОНТИКИ

Первая ночёвка была на берегу реки Киржач.
Никого кругом не было, отъехали от Горьковского шоссе подальше, чтобы шум не был слышен, составили велосипеды, берег был пологий, песчаный и тут же окунулись.
Растянули палатку и развели небольшой костёр.
Обошли округу - грибы есть, зонтики.
А я их никогда не брал, я считал, что это светлые мухоморы, выглядели они издалека точно как мухоморы, только шляпки бледные и юбочки на ножках.

Да ну тебя - говорит Захар - это съедобный гриб, сам поймёшь.
Собрали зонтики, отделили шляпки, промыли, расправили и - у Жильцова была в рюкзаке сковородка - стали готовить на огне и углях.
Саша уложит блин, чуть посолит, как зашипит и запахнет - перевернёт, опять пошипит и запахнет - и в миску.
Высыпали летние звёзды, река текла совершенно бесшумно, только рыба иногда плеснёт. Пахло водой, мокрым песком, соснами и от зонтиков - куриным лёгким духом.
Приняли по рюмке за начало путешествия - и поужинали чудесными зонтиками, они и правда чуть куриным вкусом отдавали, как же я раньше мог так заблуждаться, никто не научил?..

У меня был отпуск, у друзей каникулы, была середина лета 1983-го - и в какой-то миг решили поехать на велосипедах далеко, в Суздаль, например.
Сами холостые, домашние здоровы - что просто так на даче сидеть? - устроим приключение.
А в субботу к вечеру вернёмся - в субботу на дачах всегда футбол, без нас не начнут.

Взяли с собой Гуся, Гусева Андрея, Саша с ним в кино снимался, хороший парень, смешной с виду. Гусь привёз с собой сборный велосипед, на небольших толстеньких колёсах, ездил он на нём немного как цирковой человек, изображая велосипедиста, отклячивая зад и растопыривая колени, как в мультфильме.
Въехали в Павловский Посад, потом у Кузнецов повернули на восток и двинулись на Владимир. Ехать было не далеко, километров двести, но мы и не торопились, двигались с той скоростью, чтобы можно в стороны смотреть.
Речки, которые пересекали - все были со сказочными именами, с шипящими звуками - Киржач, Шерна, Пекша, Вохна, Колокша…
Или со звонкими, словно всхлип или звук одинокой капли, упавшей из облака - Клязьма, Нерль…

Выглядела компания ничего так - я, тогда жгучий бородатый брюнет, Гусь - забавный блондин с носом как уточка, Жильцов - красивый шатен с иронической усмешкой, а Захар - с бородкой и в рыжеватых кудрях, и глаза синие..
Все худые, лет нам было от двадцати семи до двадцати трёх, вроде как трое в лодке или мушкетёры

На второй день от непривычки стали ныть запястья - въехали в городок Лакинск и купили в аптеке эластичные бинты.
В магазине, конечно, Андрея сразу же узнали, фильмы вышли недавно и были на свежей памяти, а рядом Сашку тоже узнавали - опа, да не вы ли это, мальчики? Автомобиль, клякса, розыгрыш, Москва слезам не верит?..
Ну, да, да, это мы, сколько с нас?..
А мы с Захаром немного гордились друзьями, свободные от деревенской популярности.
Обвязали запястья бинтами, заодно и колени, а Гусев ещё и голову обвязал - для того, чтобы на героя походить, кто под нашим знаменем раненый идёт?
Заглянули в Петушки, всё ли на месте, не отцвёл ли жасмин, не отцвёл…

И вторая ночёвка была на Колокше.
Река как раз была обросшая травой и камышом, входить в воду было затруднительнее - но всё равно очень хорошо. Звёзды прямо перед носом купаются и ивы над головой вполнеба, словно коридор…

Во Владимире нашли краеведческий музей, он был в деревянной каланче, весь скрипел. И там обратил на себя внимание жёлтый билет для девушки конца ХIХ века, раньше мы только читали, что были такие… В восемьдесят третьем году нам казалось, что это ушедшие навсегда дела, как студенты и Соня Мармеладова из Достоевского, оказывается, действительно, они были на свете…

Кончалась пятница и сообразили - либо футбол завтра вечером, либо едем в Суздаль.
И я предложил лучший вариант из возможных - переночевать у церкви Покрова на Нерли, и завтра поездом вернуться. Я несколько раз бывал в этих местах, практика была по истории искусств, помнил, что сама церковь стоит на старице, а сегодняшнее русло проходит с другой стороны от храма.
И согласились - и поехали.
Обыкновенно автобус довозил до Боголюбова, а потом пешком шли через поле к Покрова. А своим ходом никогда я туда не попадал.
И угодили мы под моим управлением на железнодорожные пути, ребята меня не проклинали, но притихли. И на моё счастья - выбрались с велосипедами на руках из пересекающихся рельс и шпал, пахнущих креозотом - и вышли на высокий берег Нерли.
На другом берегу - словно в воздухе летела розоватая в тихом сиянии закатных лучей церковь.
И мы - выдохнули, разобрались, окунулись, развели в сумерках огонь, и молча поужинали.
На рассвете окунулись - и на вокзал.
И успели к футболу. Только мама Саши всполошилась, увидев, что у Гуся голова обмотана эластичным бинтом - что произошло, не ударился ли?
Да я пошутил, всё путём, Марина Николавна, это для картинки… - утешал Гусь, добродушно ухмыляясь и разматывая лоб и шевелюру.

…И никогда я больше грибы зонтики в лесах не брал и не готовил.
Я помнил в принципе, что они, когда жареные - напоминают курятину.
Но прошло небольшое время - и опасливый предрассудок опять взялся диктовать своё. А может всё-таки - это опять светлые мухоморы?
Может быть - а может быть всё - эти парасоли стали съедобными на один вечер на берегу Киржача - а потом снова стали похожими на мухоморы?
И уж махнул рукой от греха подальше…

…А на берегу Нерли было так - как говорят про такие часы, что они не вычитываются из времени отпущенной жизни, а причитаются к ней…
Может быть даже - лучше всего в жизни там было.

***

Все устали, и лица от пыли
И от жара горели, и плыли
По вечерней Нерли облака,
Распряглись, вещи бросив на склоне,
Седоки себе сами и кони,
Там, где храм огибала река.

И прохлада со лба до мизинца
Охватила, и стала светиться
Розоватым вечерняя гладь,
Предпоследним огнём на закате
И покоем, так вот чего ради
Стоит жить, на земле обмирать.

Ради тёплого света, покоя,
Плеска неба над тихой рекою,
Блеска рыбы в тени кружевной,
Обгоревшие, полуживые,
Те, кто плыл сквозь огни кружевные,
Крещёны мы водою живой…

21.5.21 
батя

(no subject)

ПЕТЯ



Однажды приехал сам по себе незнакомый парнишка на велосипеде.

Сам по себе - потому что без намерений и неизвестно откуда, говорит, что с дач от часового завода, мы там никого не знали, их участки в другую сторону от станции, от нас несколько километров.

А если появлялись незнакомые ровесники - то вечерами, большой толпой, чтобы бить городских, то есть нас.

Иногда из деревни приезжали на мопедах по-одиночке, стрельнуть сигарету и похвастаться. Один раз деревенский брюнет с хохолком по кличке «Атаман» на чёрной лошади прискакал в тумане, это он за старшей Лятуновской так ухаживал.



А Петя материализовался словно из летнего воздуха, с облака упал.

Наш ровесник, лет пятнадцать, худой и высокий, волосы словно солома и вид как у русской куклы на варежке, у Петрушки.

Типа Олега Попова или балалаечника Архиповского.

Нос картошечкой, веснушки, на голове соломенная рыжеватая крыша, голубые глаза умные - а вид смешной.

И весь складный, как из одного куска вещества, как Буратино из одного полена.

Да ещё имя - Петя. В конце 50-х очень редко старые имена давали, Вань, Степанов и Петров почти не бывало. Мы нейтральные имена носили, Сашки да Маринки.

А тут вот он - Петя, как из мульфильма…



Мы валялись с краю поляны у футбольного поля, в очко или в шахматы играли. 
В тени, на выезде с лесной дорожки показалась соломенная голова, прозвенел велосипедный звонок, а потом приблизился и сам, остановился рядом и спрашивает - хотите с фильтром? у меня пачка «Явы» есть…

И угостил всех желающих, мы-то экономили, Приму да Плиску курили.
Ничего, я тоже посижу? - и сел рядом на круглое бревно.

Выглядел мальчик - просто прелесть что такое, словно кадр из фильма. 
Каждому, кто впервые попадал в нашу дачную компанию - хоть какое-то время было необходимо, чтобы внушить доверие, чтобы к имени, к виду и голосу привыкли.

Неизвестно же, кто такой и зачем? - может быть, это наводчик, разведку выслали - изучить слабые места, высмотреть, что бы такое своровать или кому бы в лоб дать.

И все мы, учёные горьким опытом - были недоверчивы.

А Петя запомнил все наши имена мгновенно, не успел комар уколоть - уже в карты с нами играет на спички, партию в шахматы.

Встали размяться в волейбол - Петя прыгал великолепно, хлопал по мячу всей ладонью, с комическим шлепком, летал как на крыльях и ловко падал на траву, доставая дальний мяч - и никогда не ушибался.

Высокий, чуть костлявый - а в момент соприкосновения с травой успевал складываться в комок, в рыжий шарик и дальше катился по инерции, ни одного острого угла.

И всё делал - как в шутку, умело - а немного как на сцене. Словно под лучом осветительного прожектора и объектива оператора.

Или же - под взглядом Бога.



Это было не сразу понятно - а ведь Петя не ругался, не произносил матерных словечек даже хохмы ради, для анекдота, ни про кого не говорил дурно, подшучивал только над собой - ни над нами, ни над теми, про кого рассказывал, кто у них на дачах от часового завода живёт.



Через несколько лет подрос Захар, был принят сразу в общий круг - и у нас завёлся свой собственный соломенный пучок солнечных лучей.

А ещё через много лет и совсем свой домашний Петя родился, Пётр Андреевич.

И я забыл почти про того, про первого Петю с часового завода.

Никто так и не узнал точно, откуда он возник и куда потом исчез, адреса не спросил и не оставил.

Зажмурюсь - вижу как живого.

Словно соломенный ангел соткался однажды из летнего воздуха, из горячего солнечного луча и зелёного шелеста берёзок - и растаял…



15.5.21 



батя

(no subject)

КАК ИГОРЁК БОЛЕЕТ ЗА СБОРНУЮ ПО ФУТБОЛУ

Пас, Сычёв убегает вперёд…
«Дима, Димочка…» мячик парит
Над трибунами… «Ну идиот!» -
Вне себя Игорёк говорит.



Он глядит в чёрно-белый экран,

Где не видно почти ничего,

И всё время чего-нибудь нам
Сообщает, что видит в него.

«Дима, Димочка…» - тихо пищит,
Умоляя, его голосок…

Дима мимо мяча пробежит,

«Идиот же!» - закончит басок.



Мы давно все не смотрим футбол,

Мы глядим, помирая до слёз,
Как - то радует Игоря гол,

То штрафной огорчает всерьёз.

Дом в деревне, на дальнем конце,
Кулачищи, живот, борода,
И всё видно на детском лице,
Как на поле футбольном, всегда.

И пыхтит ещё долго потом,

Когда выйдем во двор покурить,

Что в том случае самом простом
По мячу самому надо бить.

14.5.21
батя

(no subject)

КАШКА, КЛЕВЕР

Особенно много её росло вокруг деревенского футбольного поля, густой, низенькой, неистребимой.

Ничто её не брало, наступит человек, раздавит велосипед - выпрямится, опять живая.

Ждёшь свою очередь с командой - играли на выбывание - сидишь или лежишь у углового - и отщипываешь потихоньку.

Цветки белые и розовые, сладкие ближе к глубине, каждая трубочка сладости отдельно.


Или клевером её зовут, по настроению каждый раз.

Я с белыми цветками звал кашкой, а с розовыми - клевером.

И всей душой сочувствуешь каким-нибудь пчёлам и козочкам, наверное, они обожают клевер, я бы обожал.



Эта кашка (или клевер) - с первого знакомства стала родная.

В букеты не ставят, нарочно не выращивают, не культивируют, цветок просто кормовой, ухода не просит, растёт сам по себе - а сочный, душистый, и мягкий - и выносливый.
И с большим чувством достоинства - не напоказ.

Всё, что есть при себе - всё видно, всё просто и разумно сложено - совершенно, без изъяна и слабых мест.

И дождь, и солнце - всё нипочём, сам себе тень или плащ-палатка.
Не подкопаешься - словно клевер греху и искушению неприступен.
А хоть и кашкой назови - ни капли не убудет.



Он бывает почти высокий, по щиколотку, а бывает - в сухое лето - что и по земле стелется.
Но нет в нём ни гордыни, ни прибеднения - равен себе в любых обстоятельствах.
Все луговые жители - чистые и безгрешные.

А кашка или клевер - словно сама чистота, чистота чистоты, вещество целомудрия.

И сладость цветка - не обильная, не соблазнительная - а скромная и чистая.

Обыкновенная.

11.5.21
батя

(no subject)

МАКАРОНЫ



Ещё никто и не брился, ребята вытянулись мгновенно и переросли наконец одноклассниц, и все временно стали вытянутые и худые, даже те, кто раньше и потом был шариком или кубиком.

Июль семьдесят второго был жарок, скоро начнутся торфяные пожары, Валерий Никитич - учитель физкультуры - повёз нас в спортивно-трудовой лагерь на берегу речки Рузы.

Это было добровольное дело, поехали не все, но почти все.
Ночевали в палатках, выводили нас на колхозные работы - сурепку полоть, и почти каждый день в футбол играли с теми, кого Валера мог найти в округе. С деревенскими, с пионерами в пионерских лагерях, с такими же дикарями из палаток с берега реки.



Всем было по шестнадцать лет, все делали одновременно первый шаг наобум во взрослую жизнь и никак и нигде не могли опустить ногу - и так и летели в воздухе от избытка сил и романтизма.

За месяц я не спал восемнадцать ночей - и на спортивных и трудовых успехах это не отражалось. Ночами ходили в деревню на танцы, деревенские для нас специально открывали клуб, зевая, и сами уходили спать до рассвета.

А мы на рассвете, как ни в чём не бывало, шли на утреннюю зарядку.

Или мы зажигали костёр подальше от палаточного лагеря, я играл на гитаре, напевали песенки и курили, глядя в огонь или на звёзды. Курили почти все, не выпили за месяц ни разу.

Выпить было - не валентно, наверное. Не шло пока к тому, кем и чем мы себя чувствовали.



Плавать я умел, как никогда позже. Уже пересекал Дон к изумлению отца. В Рузе нельзя было заплывать за метку, а я переныривал, забывшись, до другого берега.

Валера наконец в наказание дал мне наряд вне очереди, тарелки мыть. И перед строем сказал - я знаю, что Анпилов вплавь перевезёт через реку и меня на плечах - но не все из нас способны так плавать, и поэтому Анпилов будет наказан за дурной пример, который подаёт.

И все понимали, что Валера так меня похвалил за спортивные успехи, сослав на кухню.



Обыграли мы в футбол всех, кто соглашался с нами играть. И команда была сыгранная, и техника на высоте, и мотивация высокая. Девочки болели за нас.

А Славка, Серёга и я - играли лично для Маринки.

И влюблённостью было пронизано всё вокруг и внутри. И росяная дымка на рассвете, и жёлтая сурепка в поле, и песни, и Валера с белесыми ресницами - всё было чисто до звона в голове, до бессмысленных звонков колокольчиков.



Проиграли мы единственный раз. Валера нашёл нам соперника - пионервожатых, студентов института физкультуры.

Мы-то были акселераты, вытянувшиеся недавно, с длинными руками и ногами, еще с узковатыми плечами и ветром внутри.

А те - двадцатилетние - уже чуть заматерели, грудь раздалась и к цели бежали прямым путём, как бычки, почуяв запах молодых коровок.

И они нас просто растоптали, техника и игра в пас не пригодились - мы разлетались вправо-влево от соприкосновения плечом.

В конце-то концов и мы бы приспособились к взрослому стилю - как советские хоккеисты к канадцам - и стали бы выигрывать - но второго шанса Валера нам не дал.
Это был неплохой урок, нельзя было всегда побеждать, большая жизнь поддаваться и подаваться перед нами будет не всегда.

Проходим мимо кухни - Серёга макаронины продувает.

Ты чего делаешь? - спрашиваю.

Вот, готовлю продукт к варке, Валера сказал, что каждую макаронину надо сначала продуть!

Макароны были длинные, круглые, с дыркой в середине.

Потом их мешали с тушёнкой и получали «макароны по флотски», мне очень нравилось, просто и эффектно.

…А-а-а… Ну, продолжай, продолжай, коли так… - и пошли окунуться в реке перед обедом.



Какой-то ветер неземной продувал нас тогда - как эти макароны. Играл на нас - словно на поперечной флейте Пана, на эоловой арфе подростков…

19.4.21



батя

(no subject)

КИСЛАЯ ТРАВИНКА

Эту травку, которую срываешь не глядя, даже не срываешь - а тянешь за собой, проходя мимо, и она легко выскальзывает из травяного крепления и остается в ладони - было и как звать неизвестно.

Это мог быть мятлик луговой, тимофеевка, овсяница, полевица…

Отец любую травку подобного рода звал «пырей».

Вон, мол, вся земля пыреем заросла! - говаривал, бывало, увидев сорняки на участке.

Имя мне казалось смешным, как удар по футбольному мячу пыром - всегда неточный, наобум. 
Вот и трава наобум, «пыром» в воздух вылезла, косы просит и допросится.

Эту почти безымянную травинку я - как и все мои загородные знакомые - вытягивал не глядя и жевал её нижний беловатый конец. Там был почти безвкусный сок.
Когда бегаешь по футбольному полю или долго ходишь в лесу по грибы - пить захочется - наобум потянешь травинку, пожуёшь - и жажда чуть утолена.

И всё-таки он был - вкус и запах у травяного сока - как у воздуха и воды. У них есть запах и вкус - жизни.

Эти травки служили в игре в «курочка или петушок».

Сожмёшь вершину под метёлкой - проведёшь вверх - и соберётся букетик в двух пальцах.

Если с хвостиком - то петушок. И это казалось большой удачей, радовало просто и чисто.

Не как выпавший орёл в игре «орёл или решка» или вытянутая из детских пальцев длинная спичка.
А просто так, словно знак свыше - тебя не забывают и любят, получай за это «петушка».

Можно было не трогать метёлку - и нанизать на травинку ягоды земляники, конец с метёлкой не давал ягодам соскальзывать. Если они попались на глаза случайно, а банки или лукошка при себе нет, в кармане всё раздавится, а в рот собирать уже скучно - всегда было под рукой хранилище.

Получалось ожерелье, съедобные бусы.

Можно было подарить тому, кто нравится.

Или себя самого наградить, отложить удовольствие.

Травинка великолепно летала - как лёгкий дротик.

Надо было сжать её подушками указательных пальцев, создать напряжение как у оттянутой к себе тетивы - и выстрелить стрелой вперёд или вверх.

Иногда на поляне перестреливались друг с другом, а чаще - просто в синий цвет целили. Только для того, чтобы посмотреть - как летит, какой бывает полёт при ветерке, что такое полёт сам по себе - травяной птицы, которая почти ничего не весит, которая на зелёную крупицу тяжелее воздуха.

После того, как по травинке побегает муравей - она становилась кислой.

Не надо было спешить и следовало быть внимательным, чтобы муравьи не вползли в рукав, это было бы неприятно.

Под солнцем цвели полевые гвоздики, колокольчики, метёлки конского щавеля и подорожник.

В тени неподвижно копошился муравейник, кисленькая мерцающая гора.
После того, как муравейчики вдоволь набегаются по травинке, их надо было отпустить восвояси - и облизнуть травинку, её середину и беловатое окончание.
Это был лёгкий вкус лета в тени - вкус и запах щавеля, заячьей капусты и - самый сказочный, простой и таинственный - муравьиной кислоты.

13.4.21

батя

(no subject)

***

Запах мази ихтиоловой,
Лыжи, тёмный коридор,
Строй солдатиков из олова,
Утро, снег летит во двор.

Атлантида, занесённая
Белым снегом целиком,
Под сугробами спасённая,
Каждый запах в ней знаком.

Вечера, концерты шефские,
Люстра, пламенная брошь,
Мази лыжные, вишневские,
Ихтиоловые тож.

Заметённая, подводная
Атлантида снежных крыш,
Звёзд республика народная,
Промокашек, перьев, лыж.

Пахнет снег шарфами, гландами,
Школой, ранцем на ремне,
Где плывём мы ихтиандрами
В ихтиоловой стране.

22.12.20
батя

(no subject)

КУСТ

СТАРАЯ ГВАРДИЯ

Василий Аксёнов рассказывает.
Зима. Дом творчества писателей. Утром и днём все стараются что-то написать. Встречаются вечером, общаются, курят, некоторые выпивают.

Один пожилой писатель, малообщительный, худой и желчный, в очках – каждый день занимается спортом на природе.
Ходит на лыжах, дышит свежим воздухом.

На лыжах он ходит так. В одной руке лыжная палка, в другой – том из полного собрания В.И.Ленина. Бежит среди берёз, съезжает и поднимается в горки – и одновременно читает Ильича.
батя

(no subject)

9.

Декабрь 1975-го закончился для меня болезненно.
Похоронил мать.
И заодно уж оборвался роман с женщиной, немного старше меня, что в мои девятнадцать было нетрудно – быть старше меня.
Я просто забыл про неё от горя, и она это не могла простить. И была права, конечно.

В Москве ничего не удерживало, Егоров посмотрел, что парень мается, и после Нового года предложил – поехали в Котельнич на каникулы?

Январь был морозный, воздух словно кипел от холода, трубы дымились, и большие клубы пара вылетали изо ртов. С высокого скрипучего берега реки Вятки, казалось, Сибирь видна.
Ну, и потихоньку за месяц я увидел почти всё и всех, о чём и о ком мне Егоров рассказывал.

Жили в родительском деревенском доме на улице Свободы, оседающем, бревенчатом, вечном.
Все Егоровы были крупные и высокие, потому двигались неторопливо. Седой как лунь отец был хирург по самым тонким делам – по носоглотке и по ушной раковине. Руки тряслись после военной контузии (он и на фронте был хирургом, Егоров говорил, что в военном медицинском учебнике есть его имя, он какую-то операцию сделал впервые на земле) – а работал ювелирно, спасал слух и дыхание.
Родители приводят больного ребёнка, знакомятся с хирургом, в ужасе бегут к главврачу – да как он может оперировать?! пальцы дребезжат?!!
Главврач пожимает плечами – мол, как хотите, можете другого искать. Но другой и не возьмётся, Иван Егоров – по эту сторону Урала лучший.
И чудо каждый раз происходило, отец и Сергею реставрацию сделал, разбитые носовые перегородки поставил на место.
Егоров в школе в баскетбол играл, получил спортивную травму.
Говорит – и так от роду длинный, а от баскетбола совсем молниеносно стал расти – и бросил спорт от греха подальше. Куда выше-то? Если в шестадцать лет два метра – что потом-то будет?

(Над своим ростом он сам и иронизировал. Стою, говорит, на автобусной остановке против стадиона Динамо. И вдруг чувствую с ужасом – кто-то мне в макушку дышит, невозможное дело. Обернулся – чуть не падаю. Незнакомые девочки топчутся полукругом, все меня выше на голову или полголовы, улыбаются, хихикают басом, что подшутили. Баскетбольная команда «Динамо».)

Школу показал, где учился, стены храма, буфет на станции, там кофе с коньяком всю ночь продавали, мы туда перед сном совершали прогулки. Коньяк отпускали только со стаканом бледного чёрного кофе. Но разрешалось их и не сливать в одну ёмкость. Если никого рядом не было.
Наверное, и кладбище показывал.
То самое, где через тридцать лет его и похоронили.

Много рисовали друг друга или блестящие предметы на тусклом подоконнике. Внезапно дали заказ в местном худфонде – быстро сделать поясной портрет героини соцтруда. Привезли нас в клёпиковский свиноводческий комплекс на машине. Партийцы обращаются по отчеству, иначе никак – Сергей Иванович, будьте любезны. Андрей Дмитриевич, осторожно, ступенька.

Про комлекс нет сил не рассказать, про музыку.
Весь в одном гигантском амбаре, разделённом на несколько последовательных отсеков. Входишь – и глохнешь от визга, это поросята. Проходишь во второй отсек – хрюканье побасовитей, тут только подсвинки. В следующем – богатый низовой хрюк и матёрый храп, тут кабаны и свиноматки.
А в последнем – тихо. Там уже колбаса, молчит.

И всё это – помимо колбас - обслуживала одна единственная работница, та самая, которую Сергей за ночь нарисовал красками и получил за это деньги.

Похож Егоров был больше на свою мать.
Я смотрел на неё искоса вечером, как она разливает нам чай, освещённая тёмно-жёлтым лучом лампы.
И молча плакал иногда во сне.

20.10.19
батя

(no subject)

В воскресенье с утра была съемка, потом встречался с Мишкой. Где-то в половину двенадцатого ночи возвращаюсь домой на метро.
Сижу, читаю Улицкую про переводчика, глаза почти слипаются, в вагоне пассажиров кот наплакал, дремлют в основном.
На «Сухаревской» вваливается компания – числом не меньше сорока. У пары орлов на плечах футбольные флаги, все - не то чтобы совсем пьяные – взвинченные до предела. Пошли шататься, прыгать по вагону, горло драть.
Читаю дальше, дело более-менее привычное – на «Спортивной» каждую неделю что-то в этом роде после матчей происходит.
И вдруг доходит, что кричат не как обыкновенно про Спартак или ЦСКА, а «Зиг хайль».
«Зиг! Хайль! Зиг! Хайль! Зиг! Хайль!..»
За полминуты до прибытия на «Тургеневскую» болельщики или кто они на самом деле молниеносно стали кого-то бить, окружили стеной, руки-ноги мелькают.
«Убивай г…о! Зиг! Хайль!..»
Там мужчина сидел, прикорнул – восточного такого типа, носатый, субтильный. Может, армянин, а может – грек или молдаванин. Понять на глаз невозможно.
Его убивали. Но, похоже, что недоубили.

Поезд остановился, мальчишки высыпали на платформу, взвизгнул свисток из эскалаторной будки, к побитому стали осторожно подтягиваться пассажиры.
Я как во сне выпал из вагона и поехал кружным путем через верхний вестибюль на пересадку.
Чего бы не отдал, лишь бы это был бессмысленный сон.
Но это был не сон.